13.
19 июля 2023 г., 11:45
С началом августа пришла жуткая жара. Давно такого не было летом: листва на деревьях иссушилась и опала раньше времени, словно припудренная пыльцой осени, асфальт, казалось, плавился, и выйти на улицу днем было почти невозможно. Воздух накалялся и обжигал кожу и легкие.
Том переживал, что эта духота может плохо сказаться на Гермионе — даже подвал заполнился свинцовой тяжестью высокой температуры. Том принес небольшой вентилятор и поставил рядом с матрасом; заходя к ней, помимо еды, брал с собой кувшин воды со льдом, либо такой же — с компотом. Гермиона пила жадно и много, не насыщаясь, щеки ее часто горели нездоровым румянцем, расползавшимся по лбу, ушам и шее. После ночи на висках замирали капельки пота, но она не жаловалась.
Она никогда не жаловалась. Упертая. Молчаливая. Жаркая. Том наблюдает за тем, как кудряшка щекочет ее щеку, как причудливо изгибается, кольцами вьется непослушный локон, как подпрыгивает, перекатывается по раскрасневшейся коже и кончиком невесомо очерчивает ее верхнюю пухлую губу.
— Меньше болит? — отрывая взгляд от ее лица, Том вновь смотрит на ребра и смазывает их. Гермиона больше не стонет и не морщится, когда он прикасается к синякам.
— Все хорошо, — чуть хрипло от долгого молчания отвечает она. Сглатывает. — Как там мои родители?
Этот вопрос прозвучал так просто, словно она прекрасно знала, где находится — дома, разделяющие их, можно по пальцам пересчитать. Чувствовала ли, догадывалась или просто предполагала, что Том пока не увез ее далеко?
Нет, точно не знала. Он уверен, что, если бы такая мысль возникла в ее голове, она уж точно не смогла бы оставить Гермиону равнодушной. Эта мысль, казавшаяся раньше страшным секретом для нее, сейчас могла вывести ее из своеобразного анабиоза, в который она впала — зная, что ее с родными местами, со свободой и помощью разделяет лишь одна подвальная лестница, Гермиона могла бы воспрянуть духом. Ее ведь не отпускала идея побега, освобождения. Раньше Том считал неразумным давать ей хоть какую-то надежду, сейчас же, то ли из интереса, то ли из б-л-а-г-и-х намерений, он решился на это и насмешливо усмехнулся.
— Увядают прямо как их розы. Сад в запустении. Даже жаль, больше не на что любоваться, когда я прохожу мимо.
Ведь главное сокровище их сада здесь.
Он чувствует, как что-то внутри Гермионы вздрагивает, но она не шевелится и не позволяет мгновенно охватившему ее волнению пролезть сквозь толщу кожи и привести в движение черты лица.
Что есть единение души и тела? Как проявляется душа? Что она? Эти вопросы вспыхивают в голове Тома, пока он наблюдает за росчерком ее рта — глаза Гермионы были спрятаны под повязкой, и он не мог погружаться в тяжелое для себя и одновременно манящее изучение эмоций, плескавшихся в них. Какая душа в ней? Как она распределяет, как контролирует чувства, вспыхивающие внутри?
Для Тома это ненормально и непонятно. Для других ненормален он — не умеющий оценивать и понимать свои эмоции, отличающиеся размытыми гранями и одинаково-серыми оттенками. Он знает, что у других людей чувства различных цветов — ярких и нет, а у него почти идентичные. Есть лишь несколько эмоций, которые он находит в себе, но все это далеко от нормального, человеческого.
Что именно ощущает Гермиона сейчас? Как она справляется со своими переживаниями?
Тому кажется, что он играет. Поворачивает шестеренки, перетягивает канатики, меняет грузы, надавливая то на одно место, то на другое, и наблюдает за тем, как все это влияет на Гермиону. За то время, что она провела с ним, он научился читать ее мысли и, кажется, конкретизировать ее эмоции (но все еще н-е п-о-н-и-м-а-т-ь) по дрогнувшим губам, на мгновение углубившейся морщинке на лбу, сморщившемуся носу, вздоху или выдоху чуть громче, чем обычно. По сжатым пальцам на руках, по скованности челюсти, по вздрагиванию колена. Малейшее движение Гермионы говорило о ее чувствах. Более сложным было то, что не всегда она сразу или в полной мере ощущала что-то.
Вот и сейчас Том наблюдает. Предполагает. Пытается пропустить через себя. Существуют же эмпаты — люди, в которых чувства слишком много, но которым все равно мало, и они забирают его у других, чтобы ощутить, попробовать, вкусить! А ему именно этого и не хватает.
— Еще недавно я виделся с твоими друзьями. Один рыжий, другой черноволосый. Это ведь они? Мы вместе пили чай.
На этот раз лицо Гермионы не выдерживает трепетавшей по краям маски и содрогается. Она давит в себе крик, отворачивается и пытается восстановить дыхание. Алая кровь пятнами приливает к ее шее и опускается ниже, на ключицы. Том ощущает ее злость.
Злость, посыпанную солью бессилия.
Везде это тошнотворное бессилие.
Он заканчивает с синяками. Поднимается. Последний раз окидывает Гермиону взглядом и, втягивая полной грудью э-м-о-ц-и-и, поднимается наверх. В последние дни руки жутко зудят. Опять.
Желает убить. Медовый — такой же липкий и тягучий — август преподнес ему новую проблему. Что, если его все время влекли не души, из которых он вбирал жизнь, которые собирал и которые так жадно жаждал изучить и разглядеть, а лица?
Всего лишь лица. Маски.
Глаза. Улыбки. Изгибы губ. Брови. Веснушки на носу.
Что, если его собственные желания были мизерными, ошибочными? Ему всегда нужны были лишь оболочки — лица, — а совсем не души.
Холод пробегал по коже. Однажды Том даже спросил об этом у Гермионы. Не в той форме, конечно, как размышлял сам (ей не нужно было знать всего. Тем более, такого). Он умел облекать слова в красивые фразы, переплетать их, деформировать и изгибать по своему желанию, так что его вопрос не должен был навести ее на верные мысли о его идеях и тайнах.
Она сказала, что в лицах души. Лица поэтому и живут. Люди живут из-за душ.
Но была ли человеческая душа в самом Томе? Его ведь отчего-то так влекло к чужим!
***
Ее зовут Мелания — имя, как конфета, только бы раскатать на языке. Привкус цветочного лепестка, смех Солнца, затерявшийся в оранжевой улыбке (это мода красить теперь не только волосы, но и губы в рыжий?). Волосы у нее точно такие же пышные, кучерявые и непослушные, как у Гермионы, да только оттенок не тот — светлое выгоревшее сено, заляпанное солнечными зайчиками, рыжина, как у кота, отлив меди, выленявшая прослойка, преграждающая путь к голове, к мозгу. И улыбается она почти так же, как Гермиона. Том вздрагивает, настолько это живая и знакомая, болезненная улыбка. До этого он старался не выбирать жертв в одном районе. Выцеплять девушек как можно дальше друг от друга. Но руки чесались. А Мелания, покупая в его аптеке обезболивающее, улыбалась. Под глазами цвета настоявшегося меда — глубокие усталые синяки. Она прячет отпечатки иглы за длинными рукавами летящих кофт. Начинающая наркоманка. Том уже видел ее однажды, ночью, когда избавлялся от предыдущего тела — она спала на плече дружка на лавочке в парке. Тогда он не обратил на нее внимания — облезлая рыжина показалась осенней грязью под ногами, а бледное лицо вызвало лишь отвращение. Но вскоре она улыбнулась ему — так же, как другим, по привычке. Потом встретилась на улице. Мигнули ее глаза в свете солнечных лучей. Том не решил сразу, что убьет ее. В целом, никогда в его жизни не было такого, чтобы он желал убить. А если быть точнее, чтобы осознавал это желание и проговаривал про себя. Признавался себе. Оно каждый раз росло постепенно: сначала зудели ладони, он становился неспокойным, нервным, поддергивались смутной пеленой глаза. Затем, словно его тело предчувствовало ее — новую жертву — она появлялась в его жизни. Каждый раз по-разному. Врывалась вихрем, встречалась на улице, слышался ее голос, нос улавливал ее аромат. Ничего одинакового, но она всегда являлась ему. А потом Том начинал ее обхаживать. Постепенно. Неспеша. Не нагнетая обстановку и не позволяя ей заподозрить, что часики ее жизни ускорили ход и вот-вот отсчитают положенные дни и замрут навсегда. Он узнавал, в каком районе она живет, где бывает, до скольки задерживается на учебе или работе, чем занимается потом. На это наблюдение, которое обычно не смещало его график, а вплеталось в распорядок его дня, уходило время. Том приглядывался. Своеобразный конфетно-букетный период. Мелания — сладкое имя да мизерная душонка, отличалась от других тем, что мало что представляла из себя. Том был разочарован. Он обхаживал ее дольше, чем других, озадаченный своим выбором — наркоманка без целей и возможностей, такая легкая, простая, что аж тошно. Он приучал, приручал ее к себе. Стал тем, кто может дать ей новую дозу — протянуть вместе с упаковкой прокладок или очередных обезбаливающих таблеток. Он ее п-о-д-с-а-ж-и-в-а-л на себя, тем самым создавая себе трудности — все же, сбыт наркотиков дело более опасное, чем простое наблюдение издалека. Он пытался удостовериться, что именно Мелания — его новый интерес. В это слабо верилось. Она была никчемной. Ей было плевать на себя, на свою улыбку, на свое будущее, она медленно погрязала в болоте зависимости, убивала саму себя. Том не любил таких людей. Не любил обреченных, обрекающих себя на худшую участь. Не любил слабых. Но у Мелании была улыбка Гермионы. Ее еле тлеющие — совсем немного и погаснут — глаза чем-то напоминали былую живость Гермионы. А та, как выяснилось, была собранием всего желаемого для Тома. Проблема Мелании была в ее улыбке. В ее красоте, которую она так легко меняла на наркотики. Ладони чесались все сильнее, но Тома выворачивало от мысли, что он желает ее.***
Мелания стала полностью зависима. Теперь вся ее жизнь представляла лишь поиск запрещенных веществ в страшной агонии и минутную передышку, пока кайф все еще действовал. Она исхудала, под глазами пролегли глубокие борозды усталых синяков, лицо страшно изменилось. С каждым днем она все больше и больше теряла свою прежнюю красоту. Улыбка угасала. Медлить было больше нельзя. Еще немного — и она продаст за наркотики все, что так нужно Тому.***
Он появляется в облюбованном Меланией и компанией, в которую ее затянул никудышный любовничек, переулке в черной легкой куртке с капюшоном, который скрывает его лицо от затуманенных любопытных взглядов. Конечно же, в медицинской маске. И горящие глаза — темнее ночи. Ему нестрашно, что состоящие из ватных веществ люди, похожие на куклы, причинят ему вред. Он никогда не беспокоился о таком. Даже после того, как люди изуродовали его лицо. Мелания сидит на асфальте, облокотившись на грязную кирпичную стену. Вся дрожит. У нее ломка. Том замирает перед ней, с брезгливостью оглядывая то, во что она превратилась. Она медленно поднимает голову. Переливаются в свете тусклого фонаря ее грязные замасленные волосы. В глазах мелькает узнавание. На мгновение на ее искаженных страданием губах вспыхивает улыбка. Тому этого хватает, чтобы протянуть руку. Мелания пожимает ее своей тонкой и дрожащей. Из ладони в ладонь переходит новая доза. С животной жадностью вспыхивают ее мерзотные глаза. Эта доза становится последней в ее никчемной и короткой жизни.***
Окровавленный нож замирает над линией челюсти всего на секунду. Затем, не морщась, Том поддевает кожу лица девочки с конфетным именем острым концом.***
Дело не в лице. Черт. Снова ошибка. Снова он остался ни с чем. Том отшвыривает его от себя и стонет. Все не так просто. Радоваться ли этому? Радоваться ли тому, что его пороки глубже, чем он испугался? Радоваться ли тому, что он желает пока недостижимого? Он смывает кровь Мелании со своего изуродованного шрамами лица (ему ее не подошло совершенно). Прибирается. Увозит ее ставшее еще более уродливым после смерти бездыханное тело подальше от своего тайника, о котором знает лишь он да мертвые. Дорога сюда для простых смертных в один конец. Заледеневшие руки Мелании прижимают к ее груди небольшую коробочку. На следующий день Тонкс выворачивает, когда она находит в ней ее лицо. Конфета проглочена. Осталось лишь горькое послевкусие.***
Устало Том устраивается на полу перед Гермионой. Она сидит на матрасе, упрямо выпрямив спину и поджав губы. Выплаканные глаза прячет черная повязка. Гермиона к ней уже привыкла — ей не нужно видеть, чтобы знать, что Том рядом, что он разбит, что он сейчас чуть более уязвим, чем обычно. Ему даже любопытно, что она будет делать. Очередная неудача с поиском собственного «я» принесла с собой одно облегчение — руки перестали зудеть. И он оценил существование Гермионы — и-д-е-а-л-ь-н-о-й для него Гермионы — еще выше. Он разглядывает ее кожу. Ее шершавые, погрызанные губы. Линию ее подбородка. Ее лицо он оставит ей. Нужно ли ей сказать, что в этом плане ей повезло? Что он провел эксперимент на ком-то другом? Что он снова убил? Иногда Гермиона — правильная, праведная до мозга костей — напоминает ему церковного служителя, которому Том может открыть все свои грехи. Пару раз он даже порывался заговорить с ней о своих запутанных теориях, но вспоминал, что обычный человек их уж точно не поймет. Если он сам еще не до конца разобрался, что говорить о простых людях? Что говорить об измученной им Гермионе, в которой за время, проведенное в подвале, обострились идеалистические черты справедливости, честности и чистоты? Он ведь сам лепит их в ней более яркими и выделяющимися, создает себе максимальный контраст. Гермиона впервые начинает говорить с ним сама. У нее дрожащий, хриплый голос. Сдавленный от страха. Она говорит о Солнце, о том, как скучает по его лучам. Вспоминает запах цветения роз. Бессознательно ниточка подразумеваемого ею тянется к родителям и детским играм с Гарри и Роном. Том молчаливо слушает. Она не называет имен, не упоминает людей. Она говорит о лете, о том, каким видела его и как по нему скучает. Теперь мир над подвалом представляется ей настоящим Раем. Ее сокровенная греза. Когда Гермиона замолкает, у Тома еще несколько минут перед глазами пляшет их улица в цветении, залитая лужами солнечных лучей. Он как будто бы чувствует духоту, обласкивающую его кожу. Что-то в нем медленно, с трудом сдвигается с мертвой точки. Раньше он никогда не обращал внимания на красоту мира вокруг. До того, как Гермиона заговорила об этом, он считал подобное лишь глупой тратой времени. Картинка перед глазами меркнет. Он смаргивает ее и встряхивает головой, отгоняя глупые мысли. Затем, еще не успев даже до конца понять, зачем, осторожно берет руку Гермионы и подносит к своему лицу. Кончики ее пальцев касаются его шрамов. Гермиона в оцепенении замирает. Тянется медовое мгновение. Ее рука вздрагивает, и она легко, почти невесомо очерчивает пальцами щеку Тома. Громко и тяжело втягивает воздух, после чего отдергивает руку. Том знает, что подушечки ее пальцев горят от прикосновения к нему. К его лицу. (Еще один связывающий узелок между ними.)
