Узел

      Том берет Гермиону на руки и поднимает. Он забывает об отце, забывает о связанной Луне на складе, забывает обо всем на свете. Он утопает в огромных черных глазах, смотрящих на него. Пропадает.       Осторожно, словно боясь навредить, Том опускает Гермиону на постель в своей спальне. Замирает перед ней всего на мгновение, чтобы навсегда запомнить выражение ее лица. Она беспокоилась о нем. Она ждала его. Она не оставила его в одиночестве.       Том целует ее. Нежно, чувственно, медленно. Этот поцелуй — новый, другой, непохожий на все остальные. Вместе с этим поцелуем Тому кажется, что он начинает чувствовать по-настоящему, что весь спектр человеческих эмоций теперь знаком и понятен ему. Горячая истома окутывает его тело, он нависает над Гермионой. Кожа к коже, тело к телу — близко, томно, интимно и совсем не пошло.       Ч-у-в-с-т-в-е-н-н-о. Ему почему-то нравится это слово.       Том целует Гермиону в шею, в ключицу. Он поднимает ее футболку и опускается к груди, к выступающим очертаниям ребер.       Ее тело — мертвенно-холодное. Гермиона молчит, сжимая губы, стягивает пальцами смявшееся одеяло. Том хочет ее всю целиком, он вот-вот возьмет ее, впитает в себя, но…       …ужасная боль бьет по вискам, и он стонет, прижимая ладонь к голове. Сердце булькает в ушах, и каждый его удар доставляет невыносимую боль. Шатаясь, Том распрямляется — перед глазами по черноте окованной ночью комнаты пляшут белоснежные пятна. Гермиона не издает ни звука, ни шороха. Она вовсе не шевелится.       Тома качает. Мутит.       До него доносится лай. Совсем рядом. У дома.       Страх парализует конечности.       Ему срочно нужно на свежий воздух.       Все еще держась за голову и спотыкаясь, еле ловя равновесие и вновь его теряя, Том сбегает вниз и выскакивает вон из дома. Лай раздается с заднего двора, огороженного забором. Калитка, примыкающая с одной стороны к забору, а с другой — к стене дома, почему-то открыта. Неужели он забыл ее запереть? Или это Гермиона зачем-то оставила ее открытой?..       Страх мешает нормально дышать.       — Мистер Риддл? Простите, моя собака…       Том резко оборачивается и с трудом сглатывает горькую слюну. Его глаза блестят сумасшедшими огнями. К его дому приближается Рон Уизли.       Том не успевает все обдумать — верные, как ему кажется, мысли в одно мгновение вспыхивают в голове, в другое же он исполняет задуманное. В несколько шагов он оказывается обратно в доме и хватает с кухни длинный и недавно наточенный нож. Не проходит и минуты, как он, вроде бы холодный и спокойный снаружи, но плавящийся от испытываемых чувств — страха, злости и желания заглушить тупую ноющую боль — забегает на задний двор и, тяжело дыша, вонзается пугающим взором в спину незваного гостя.       Дворик небольшой и пустой. Его отличает лишь перестеленный газон.       И разрытая любопытным щенком яма.       А в яме — тонкая рука.       Рон Уизли, зашедший, чтобы забрать щенка — и стоило тому пару дней назад броситься под колеса его велосипеда с радостным лаем, а затем бежать следом аж до дома, чтобы Рон, не выдержав, приютил того? — увидел руку. Ему потребовалось три вздоха и два выдоха, чтобы осознать, чья это была рука. Чтобы понять, кто стоял у него за спиной.       И чтобы обернуться.       Внутри у него разверзся Ад. Он стиснул челюсти и сжал пальцы в кулак, собираясь ударить Тома, но нож первым вошел в его плоть. Щенок с лаем бросился на ногу Тома и вцепился в щиколотку. Том с размаху отшвырнул его в забор. Послышался хруст. Удар был слишком сильным.       Поскуливая, щенок сполз на землю, но больше не поднимался и не лаял, как бы ни старался.       Рон согнулся пополам от боли. Том замахнулся вновь, чтобы ударить его ножом в шею и избавиться от лишнего свидетеля, но тот, перебарывая боль, с рыком набросился на него и повалил наземь, пачкая в своей крови. Недолгая борьба, возня в грязи, пара ударов, разукрасивших и так испоганенное лицо Тома, влажный звук входящего в шею лезвия. Стекленеющие глаза.       Тяжелое тело Рона Уизли всем своим весом навалилось на Тома, и он с трудом откинул его. Рвано дыша, он смотрел на бескрайнее ночное небо над головой.       За дымкой пожаров Том видел звезды.

***

      Знал ли Рон Уизли в ту ночь, что был обречен? Чувствовал ли он это? Предугадывал? Мелькнула ли у него мысль, что сегодня все может кончиться, когда, не в силах заснуть, он взял с собой прибившегося щенка — очаровательные темные глазенки, коричневая морда с белым пятном на влажном и любопытном носу, вечно радостно виляющий хвост и подрагивающие от каждого шороха уши — на прогулку? Ноги сами вели его к дому Гермионы, в котором ее так долго не было. Он вспоминал ее смех, ее веснушки, ее голос. Вспоминал, но не помнил. Уже не помнил. Сколько бы Рон ни пытался воспроизвести ее голос в голове, у него ничего не получалось.       Щенок увлеченно прыгал вокруг. Рон даже кличку ему еще не выбрал — разрывался между маминым Рекс и Пес от нежно улыбнувшейся ему Джинни, которая осталась в восторге от нового члена семьи, как только увидела. Фред и Джордж велели назвать Роном-младшим и не мучиться, а еще взяли расписку, что собака не загадит им весь чердак. Рон отмахнулся от них, за что получил надбавку в арендной плате. Пригрозил забрать радостного пса из объятий и выбил скидку.       Щенок не отставал от него целыми днями. Рон его только в университет не брал, чем обижал жутко, но Рекс-Рон-младший-и-Пес забывал об этом, как только Рон возвращался, и беззаботно несся ему навстречу.       Рон заботился о нем всего пару дней, но за это время преданные глаза и маленькая душа, которая была от него в восторге, сумели обустроиться в его сердце. Рон думал, что после пропажи Гермионы не сможет никого полюбить, но вот он гладит по холке щенка и улыбается. И ему хорошо. Кажется, хорошо.       Рон следил за ним. Кормил. Выгуливал. Даже взял с собой в магазинчик. Щенок послушно сидел под прилавком и почти не баловался. Рон с Гарри по очереди развлекали его.       Этот щенок мог бы помочь ему. Рон знал, что мог бы, и одновременно боялся и желал этого. Он устал жить во тьме. Судьба послала ему светлый луч надежды.       Так надо было идти в ту ночь на прогулку? Брать щенка без имени с собой? Позволять ему бегать по пустынной улице?       Рон был слишком глубоко в своих мыслях и в чувстве потери — Гермиона постепенно блекла. Пропажа ее голоса, ее настоящих, незаменимых и неповторимых интонаций стала ударом. Неужели она когда-нибудь исчезла бы навсегда? Растворилась в памяти? В других воспоминаниях?       Рон этого не желал. Рон этого боялся. Замерев напротив ее дома и задрав голову, стараясь вспомнить ее голос и в который раз терпя неудачу, Рон проклинал все на свете и хотел провалиться сквозь землю, чтобы больше не видеть, не слышать и не чувствовать. Не запоминать. Чтобы ничего не посмело вытеснить Гермиону из его головы.       Щенок разлаялся.       Рон опустил голову. Рекс-Рон-младший-и-Пес забрел на участок мистера Риддла. Хозяин не заставил себя долго ждать. Проигнорировав странное предчувствие, Рон бросился к нему, желая извиниться и забрать собаку, когда встретился с совершенно безумными глазами на уродливом лице и поперхнулся своими извинениями.       Он вдруг понял кое-что важное — человек, которого он так долго искал, был совсем рядом.       Мистер Риддл исчезает в дверях своего дома, а Рон спешит за щенком.       Все начинается и заканчивается в считанные минуты.       Тот, кто должен был умереть, обрывает чужую жизнь с помощью ножа. Да, он потрепан — ребро и нос сломаны, губа вспухла и глаз залился синяком, но он жив.       Безвольное тело Рона Уизли падает на землю. Его широко распахнутые глаза больше ничего не видят. Ни хрипа, ни стона не срывается с его рта.       И лишь заляпанные кровью грешника кончики пальцев касаются давно заледеневшей женской руки, выглядывающей из-под земли.

***

      Том задыхается. Жуткая боль разрывает голову, и он вспоминает, позволяет себе вспомнить то, что уничтожило его подсознание. Он не ощущает физической боли, он изнывает от той, что воротит его душу, потому что у него, оказывается, есть душа, и сейчас эта черная, пропитанная гарью, кровью, пеплом и мольбами душа лопалась от чувства. Он был полон страха, полон любви, полон ненависти и злости. Впервые так много, так сильно и так до ужаса понятно.       Впервые то, что он знал раньше — злость — предстало в новом амплуа. Впервые так мощно. Ужасающе мощно.       И больно. Безумно больно.       Перед глазами вспыхивает испещренное кровавыми подтеками и синяками тело Гермионы. Как давно это было! Он делает все, чтобы она очнулась, но она…       Она очнулась!       Мучительно долго дрожит ее образ.       Тогда она не пришла в себя.       Том Риддл никогда не похищал и не держал никого в плену долго. Никто из его игрушек, из его жертв, из его привязанностей и способов усмирить жажду убийства не мог жить долго, ведь он был тем, кто отнимает жизнь, а не тем, кто спасает.       Мучительно вспоминать. Понимать. Осознавать.       Том помнит, как закапывал ее тело.       Том помнит, как стелил новый газон. Как убирал подвал и зачем-то готовил средства для того, чтобы ухаживать за ее синяками.       Невыносимая боль стучит в голове. Злость и ненависть забирают преимущество, выхватывают его и, словно жадные собаки, хвастаясь лаем, заполняют собой все тело.       Том знает, что он сумасшедший. А еще он знает, что Гермиона была его, что он не собирался ее убивать, что она не должна была умереть! Она ушла слишком рано, непозволительно рано! Разве мог он оставить все как есть? Разве должен был он отпустить ее так просто? Нет, она не могла успокоиться и после смерти.       Пока в ней было то, что принадлежало ему, пока она вся была его, она не могла уйти.       Том вытянул ее образ, ее сознание, ее мышление и ее саму из чертогов своего разума — все-таки, они были одним целым. Он почти оживил ее. Он знал ее душу, знал ее повадки, знал ее голос, ее гулко бьющееся в груди сердце, взмах ее ресниц и изгиб ее чувственного рта. Все это не могло сломаться, не могло закончиться, не могло так просто оборваться! Том не позволял! Он был тем, кто мог лишить жизни, когда захочет, он должен был сам решить, когда хватит, когда их игре придет конец!       Так почему же?..       Его мутит от боли в голове. Выворачивает на газон. Легкие скручивает. Дышать не получается. Больно. Очень больно.       Насмешкой в памяти всплывают их последние поцелуи. Ее холодная кожа. Вечно холодная кожа. А почерневшие глаза? Они ведь не ее! Это его собственные глаза! О, неужели он сам себя дразнил? Сам над собой издевался?       Что это стискивает грудь? Почему так тошно? Больно.       Злость, ненависть и еще что-то. Что-то ностальгическое, щемящее. Тоска?       Да не может быть!       Это — чувства! Чувства Гермионы. Чувства его собственные.       Он чувствует? Наконец-то чувствует?       Том с трудом пересиливает ужасную боль и шевелится. Он подползает к выглядывающей из земли руке Гермионы, отрывает ее от руки Рона и сжимает. Он склоняет перед ней голову. Он чувствует.       Задыхается.       Окоченелая рука Гермионы не шевелится, и что-то противящееся и дурное зарождается внутри. Нет, это неправильно! Разве не она разговаривала с ним? Не ей он ставил музыку? Разве она не плакала и не ждала его, неужели не было ничего этого? Что за бред! Конечно же, было. Том ведь точно помнит, какое у нее лицо. Он выучил его наизусть. А еще он знает ее голос, знает так хорошо, как никто другой. Знает каждую интонацию, каждый полутон!       А еще он точно знает, какие у нее на вкус губы. Разве нет?       Том отпускает руку Гермионы. С трудом поднимается. Голова кружится.       Он не может оставить это уродливое тело рядом с ней. Рядом с пустой оболочкой, которую он скрыл с глаз, потому что наполнение, самое важное — истинная Гермиона — ждет его дома.       Он вытягивает тело Рона с заднего двора и бросает на дороге. Забывает обо все еще поскуливающем умирающем щенке.       А потом замечает длинноносую миссис Пимс в белоснежной ночной сорочке, выглядывающую в открытое окно. Она замечает его. Мгновение — и ее лицо искажает испуг. Она что-то кричит вглубь дома, задергивает штору. Тому кажется, что он слышит, как она звонит в полицейский участок.       Черт побери.       Голова разрывается.       Том оставляет тело Рона и спешит в дом. Нужно забрать Гермиону и уехать отсюда. Он не позволит никому отнять ее!       Не позволит даже себе.       Он зовет ее, но дом молчит. Том спотыкается, один раз даже падает, когда поднимается из подвала. Мир перед глазами плывет. Голову разрывает ужасная боль. Возле спальни отца его вновь чуть не выворачивает.       Гермиона дразняще хохочет в ушах. Она выглядывает из ванной за спиной, и Том порывисто оборачивается. Она улыбается ему. Щеки налились краской, Гермиона похорошела, пополнела — стала такой же, какой была в начале лета. Тому кажется, что он чувствует ее запах. Гермиона манит его рукой, издалека доносится музыка. Это тема любви из «Гамлета» Чайковского.       Тома подхватывают невидимые музыкальные интонации. Поют ангелы. Он приближается к Гермионе и проводит ладонью по ее щеке. Она улыбается — лукаво, бесовски. И глаза ее черные, его глаза, смеются. Как только Том замечает, что на него вновь смотрят совсем не ее глаза, Гермиона растворяется в воздухе.       Ее и не было.       Никто ему не звонил.       Никто его не звал по имени.       Она даже имени его не знала.       Том встряхивает головой, и новая волна боли пронзает виски. Голос Гермионы в его ушах не замолкает.       — Том, Том, Том…       Неужели он сходит с ума?       Происходящее кажется бредом. Горло сжимается. Том чувствует, как все в нем новообретенное и желанное становится настоящим кошмаром. Как чувство, к которому он стремился, переполняет его, выливается за края и давит-давит-давит. Он задыхается под гнетом плавящих его эмоций, растворяется в волнах ненависти и нежности, поочередно сменяющих друг друга и путающих его. Мозг превращается в желе, и Том впервые в жизни не знает, что делать. Он теряется.       Он не этого желал, когда жаждал ощутить себя человеком.       Он не хочет быть человеком.       Не может.       Он — не человек. Нет-нет-нет!       Том хочет выхаркать, выблевать, вырвать из себя душу. Он жил без нее, думал без нее, он мог существовать без нее! Так почему же, когда он обрел ее, она уничтожает его разум, его рассудок, его здравый смысл, почему бросает в нестерпимую агонию чувств, почему путает, измельчает изнутри, плавит и жжет, убивает? Он убивает сам себя?       Убивает сам себя.       Том запирает двери и проверяет, чтобы все окна были закрыты. Дом погряз в душной и тягостной тьме. Том сам — тьма.       В комоде спрятан револьвер. Отцовский.       Голова разрывается. Том не может контролировать мысли. И все эти мысли крутятся вокруг одной лишь Гермионы. Вокруг ее улыбки. Вокруг ее глаз. Вокруг ее слов. Он вспоминает каждый их диалог, каждое ее восклицание, каждое тихое замечание. Разве этого может не быть? Разве ее может не быть?       Том не должен был убивать ее. Он и не собирался! Гермиона не может умереть. Гермиона не мертва.       Да. Стоит лишь увериться в этом.       Она жива. Том слышит ее голос. Он чувствует. Он сумел забрать все свое, что было у нее, он получил чувства, раскрыл душу. Наконец-то добился того, чего желал! П-о-л-н-о-е е-д-и-н-е-н-и-е. Он видит мир в цвете. Он чувствует этот мир. Каждую пульсацию. Каждый шорох. Каждый крик.       На свете еще множество людей, но с каждой секундой, пока Том успокаивается, этот свет кажется ему все более маленьким и безобразным. Взяв в руки холодный револьвер Том вдруг окунулся в глубину и силу новообретенного им — он ощутил и понял. Наконец понял то, что переживают люди.       Он прикрывает дрожащие веки. С плохо скрываемым восторгом он проникает все дальше и дальше в собственную душу. Он минует вязкую поверхностную тьму, заныривает, задерживая дыхание, и неудержимая, неуемная, незнакомая ему ранее энергия наполняет его. Она жаркая, светлая, разбухает в нем огромным шаром, заполоняет собой все. Тому кажется, что он может свернуть горы, разворотить моря.       Неужели это и есть настоящее человеческое? Неужели этого так много?       Он знает, что такое чувство. Он утопает в нем.       Нереальными кажутся дом, лестница, спальня отца. Картонным представляется и сам отец-овощ, смотрящий на него с одинаково-глупым выражением лица. Том вглядывается в него. Ему кажется, что все плывет и пульсирует. Все дрожит, подчиненное единому пульсу. И этот пульс исходит откуда-то из глубины мироздания.       Том чувствует Бога?..       Восторженными мерцающими глазами он обводит очертания комнаты, затаивает дыхание. Гермиона замирает у двери и наблюдает за ним. Такая юная, хрупкая, трогательная, как белоснежная роза. Вдруг — о чудо! — Гермиона превращается в нежный бутон и падает Тому на руку. Он прикасается пальцами к лепесткам, еле сдерживая восторг.       Какая в нем сила!       И какая же ужасная боль разрывает голову.       Тома убивает эта боль. Именно она заставляет его метаться. Она — самое настоящее проклятие. Этой боли испугалась Гермиона, и из-за этой боли все началось.       Том жмурится. Нужно приложить холодное к голове.       Воздух разрезает свистящий выстрел. Том смотрит на размозженную голову отца. Наблюдает. Изучает. Останки его рассудка просят остановиться, но Том их не слышит. Не слушает. Вместе с душой к нему пришло что-то небывалое, невероятное! Что-то святое!       Только бы утихла головная боль.       Он весь есть неземная сила. Он — тот, кто владеет чужими жизнями и распоряжается ими, кто знает людей, кто понимает их и презирает. Он выше других людей. Теперь уж точно.       Он есть — бессмертие.       Стянулся мертвый узел на горле. Том приложил револьвер к виску.       Он выше других людей, выше и лучше абсолютно всех, кроме одного лишь человека, который умер без его позволения, который нарушил его план, который посмел убежать от него, обыграть его. Победить. Есть та, кого он не отпускал и кого он должен вернуть. Та, с кем его связывает большее, чем обычное человеческое чувство — он точно ощущает это внутри себя.       Он не позволял Гермионе уходить.       За окном пляшут красно-синие огни.       Плевать, что его последнее дело не доведено до конца. Плевать, что какое-то время следившая за ним Тонкс найдет Луну Лавгуд через два дня. Плевать, что его тело не будет удостоено земли — лишь печи. Плевать на все.       Теперь Том видит больше, чем другие люди. Он выйдет за грань человеческого существования. Он вернет Гермиону себе во чтобы то ни стало.       Он не успеет пожалеть.

***

      Бренный мир выдыхает.       Воздух рвет выстрел.