Узел

      Сентябрь вторгся в только-только начавшийся успокаиваться уклад жизни взволнованных горожан лесными пожарами — нечаянно оброненная сигарета на полянке, засуха в последние деньки августа и первые осенние, и вспышка огня, с ветром бросившаяся прожорливыми языками по деревьям. Гарри и Рон обсуждали с Люпином, что они вновь устроят поиски, когда жара немного спадет, и планировали пойти после десятых чисел, но все это отменилось: волонтерская команда чем могла помогала с тушением. Пострадали несколько близлежащих к лесу старых деревянных домиков, снос которых планировался на следующий год, и, как Гарри слышал, сейчас Люпин лично занимался тем, что подыскивал временное жилье пострадавшим и помогал им материально. У него самого — три гроша в кармане, и те последние отдавал незнакомым людям в беде.       По местным новостям крутили кадры пожара. Гарри сидел за кассой магазинчика, сдерживая зевоту и равнодушно глядя на пылающие деревья. Гарь затянула город, осталась колющим кашлем в горле и наполнила носоглотку неприятным угарным привкусом. Все окна плотно закрыты. А пожар, словно играючись, даже не думает утихомириваться.       Звякнул колокольчик на двери, и Гарри, дрогнув, посмотрел на вход: в магазинчик зашел в последнее время постоянно сутулившийся Рон. В руках у него была коробка. Он устроился на работу заместо бывшей коллеги Гарри, которая уволилась и переехала в соседний городок.       — Ну и вонище, — сильные руки Рона были напряжены в мускулах. Он поднял тяжелую коробку выше и спрятал лицо в сгибе локтя, откашливаясь. Кажется, ему не было тяжело. — Что говорят? Тушат?       — Тушат, — кивнул Гарри и, вздохнув, стянул с носа очки и принялся протирать стекла.       — Ну и хорошо. Мама жалуется, что все овощи помрут теперь.       У Молли Уизли — матери шестерых мальчишек и одной долгожданной девчушки — был свой небольшой огород, каждый год дававший потрясающие плоды. Их большая семья жила в частном доме уже долгие годы, все вместе под одной крышей, всегда неразлучны, а сейчас подросшие птенцы начали разлетаться из гнезда. Сначала старшие братья Рона, теперь уже и он сам — последние пару недель он подыскивал себе жилье. Близнецы Фред и Джордж, которые были немногим старше него, предложили снять у них чердак за скромную сумму — они недавно открыли свое дело и не могли пренебречь какими-либо деньгами, поэтому сдавали свободную комнату над офисом. По сравнению с другими ценами то, что просили они, было совсем мизерным, так что Рон недолго размышлял. Он собирался переезжать на следующей неделе. Молли, видя, как постепенно пустеет дом, была ужасно огорчена и раздражена в последнее время, отчего новость с пропажей овощей казалась более ужасающей, чем была на самом деле.       — Заходи завтра вечером, она собирается приготовить яблочный пирог, — поставив коробку на пол и принявшись разносить товар по полкам, вспомнил Рон. У их семьи была традиция собираться каждую неделю хотя бы раз на общий ужин. Только второго по старшинству брата Рона — Чарли — часто не бывало, так как он работал заграницей. — Велела обязательно тебя позвать.       С того момента, как Рон, Гермиона и Гарри стали не разлей вода, их с Гермионой тоже приняли в кружок семьи. Молли была добродушной и улыбчивой женщиной с мягкими полными руками, творившими чудеса во всем, за что бы она не бралась. У нее были душистые кучерявые благодаря химической завивке волосы, и она мастерски справлялась с ними, чему научила Гермиону, которая извечно маялась со своей шевелюрой. А еще у нее было огромное сердце, которое кроме ее семерых детей и мужа смогло принять еще двоих совершенно чужих ей школьников.       В доме Уизли Гарри получал семейное тепло, которого ему не хватало у Дурслей. В их доме Гермиона, чьи родители много времени проводили на работе и часто уезжали в командировки и на курсы повышения квалификации, уже с одиннадцати лет оставляя ее одну, училась гармоничным и открытым взаимоотношениям. В доме Уизли их неразрывная троица сидела у самого настоящего камина в холодные зимние вечера и смеялась до боли в животах. В том доме им всегда были рады.       Гарри не бывал там с того дня, как пропала Гермиона. Но, кажется, пришло время возвращаться.       — Я приду. Обязательно, — на несколько минут он задумался. Только и было слышно шуршание упаковок в руках Рона. — Еще кое-что. Можно я приведу Луну знакомиться? Мне… мне очень важно, что скажут твои родители.       Рон замер. Обернулся. Гарри не смел поднять на него глаз.       — Конечно, приводи, они будут только рады.       Замолчали.       У Гарри зудело где-то под ребрами.       Он чувствовал себя ублюдком.       — Рон… я не предаю Гермиону, делая это?       — Не предаешь.       Рон ответил быстро, не задумавшись, словно слова были заготовлены заранее. Не обернулся. Зашел покупатель, и Гарри постарался привести себя в чувство и на время забыть о том, что он делал недостаточно. Он все еще не смирился с тем, что их глупое расследование никуда не привело: они лишь структурировали информацию о всех соседях и знакомых. Теперь, глядя в лица однокурсников или окликавших его людей, Гарри постоянно ощущал себя лжецом — он тайно выяснил подноготную тех, кто хорошо к нему относился, и подозревал их всех до единого в похищении Гермионы и смертях других девушек. Разве это не было похожим на сумасшествие?       Разве все происходящее в его жизни с самого начала лета не было сумасшествием?

***

      Том представляет, как его пальцы путаются в волосах Гермионы, как она прижимается к нему — такая хрупкая, нежная, ломкая. Дунешь — улетит, сделаешь больно — переломится пополам. У Тома в гортани застревает восторг, он завороженно разглядывает ее лицо. В его голове Гермиона вся — его.       Оно и в жизни так.       Его Гермиона с нетерпением ждет каждый его приход.       Его Гермиона краснеет лишь потому, что он на нее смотрит.       Его Гермиона делает то, что он скажет.       Для его Гермионы он теперь — единственный человек на этом свете.       Тому нравится быть особенным. Он хочет быть чьей-то Вселенной. Он хочет быть притягательным светилом, к которому стремится путник, он хочет быть целебной водой для странника в пустыне, он хочет быть всем для Гермионы. Он жаждет, чтобы ее вновь горящие чувствами глаза были обращены только к нему. Чтобы ее руки касались только его. Чтобы все ее мысли, помыслы и чувства были о нем. Она вся должна жить одним им.       Улыбка дрожит в уголке губ. Том отыскал среди сотен тысяч бесцветных и одинаковых масок чужих лиц что-то настоящее. И это настоящее теперь зависело лишь от него одного. Наслаждение силой, властью, к-о-н-т-р-о-л-е-м томной сладостью растекается по венам и дурманит кровь.       Том предвкушает, как впитает Гермиону в себя полностью. Его пугающее не из-за шрамов, а из-за этого ужасающего предвкушения лицо скрывает ночь. Девчушка с золотистой копной волос появляется на горизонте. Она идет за компанию с Гарри — человеком, которым Гермиона когда-то интересовалась. С ее когда-то другом. С частью ее когда-то настоящей и не затхлой жизни.       Том бесшумно отступает, издали наблюдая за парой влюбленных. У него вновь чешутся руки.

***

      Луна Лавгуд провожает отца на работу по утрам.       Луна Лавгуд занимается закупкой продуктов для дома в понедельник и четверг.       По средам Луна ухаживает садом.       По четвергам она обходит район и поправляет потрепанные ветром листовки с улыбающимся лицом Гермионы.       Каждый вечер у Лавгудов ужин вдвоем. Отец и дочь — трогательная картина для обычного человека, но не для затаившегося монстра, выслеживающего дичь.       Каждый день Луна видится с Гарри.       Каждую ночь она выходит в одиночестве бродить под лунным светом, серебрящимся в ее длинных волосах.       Том изучает ее все свободное время. Гермиона мрачнеет и становится все молчаливее и молчаливее, словно что-то понимает. Том почти не готовит — покупает уже сделанное. Гермиона мало ест. Даже меньше, чем раньше. Том делает вид, что не замечает. Гермиона даже не старается сделать вид, что все в порядке.

***

      Гермиона просит Тома быть честным и поделиться с ней тем, что у него на душе.       У Тома нет души.       Их разговор безвкусен. Гермиона обиженно поджимает губы и замолкает. Она давит в себе чувство, по которому Том изголодался, но он не наседает на нее. Улыбается ее улыбкой — почти безмятежно.       Глаза Гермионы горят подозрением.

***

      К концу сентября Том знает все о жизни Луны Лавгуд. Он выгоняет небольшой черный фургончик из своего места — купленного склада на окраине города — и едет в сторону дома. В обед он оставил Гермионе еды до завтрашнего дня. Она не ждет его вечером. Точнее, не должна ждать, но сегодня, наоборот, ждет сильнее, чем всегда, потому что она все знает. Потому что они с ней почти одно целое.       Том дожидается Луну у входа в тенистый парк, в который она частенько забредает. Ни людей, ни машин. Зная новости о пропавших и погибших девушках, не забывая о знакомой ей Гермионе, Луна слишком беспечна, и сегодня эта беспечность обернется для нее несчастьем; ее как будто бы невинная ложь Гарри о том, что она никуда не ходит одна по ночам станет для него новой трагедией. Бедный мальчик. Будь у Тома душа, он бы на мгновение пожалел его.       Но у Тома нет души. Светлый образ Луны замирает через дорогу от фургона. Она удивленно разглядывает его и раздумывает, стоит ли идти мимо. Том видит, как червячок сомнения тормозит ее, но это уже неважно — он выскальзывает из тени одного из домов за ее спиной, где терпеливо дожидался ее прихода, бесшумно подкрадывается и со всей силы бьет ее по голове тяжелой и обернутой тканью статуэткой. Луна падает ему в руки без чувств. Том без труда и лишнего шума затаскивает ее в фургон.       Он заклеивает ее пухлые губы изолентой, связывает руки и пристегивает ее. Аккуратно укладывает голову. Золотистый волосок цепляется за молнию его кофты, но он вовремя замечает его и сбрасывает с себя.       Похищение не занимает и получаса. Фургон скрывается с места преступления. Том едет дальней дорогой, чтобы не вызвать ненужных ему сейчас подозрений, и, убедившись, что за ним никто не следит — в последнее время он стал в разы осторожнее — доезжает до склада. Это заброшенное место недалеко от оставленной стройки. Тут Луне не помогут.       Он усаживает ее на стул и привязывает к нему. Зажигает лампочку под потолком. Тусклый свет разливается по огромному полу-пустому помещению. Из вещей тут — длинный стол, пара стульев, валяющиеся без дела балки, доски. И инструменты, в том числе медицинские. Том готовит именно их. Вычищает стол. Выдраивает его. Выскабливает. Только после этого он собирается приняться за Луну, переложить ее на него и привязать, как раздается звонок маленького телефона.       Том достает его, и все внутри холодеет. Он хочет думать, что ошибается. Он надеется, что ошибается, но, когда берет трубку, там звучит до боли знакомый голос.       Всего одно слово. Проклятое имя.       — Том.       Это Гермиона. В руках у нее старый телефон отца. Она выбралась из подвала? Но почему не сбежала? Почему нашла этот старый телефон, зарядила его и набрала Тому?       С незнанием приходит злость. Она застилает глаза. Том спешно проверяет, хорошо ли привязана Луна, запирает склад и садится за руль. Все внутри клокочет. Он чувствует, как теряет контроль над ситуацией, над Гермионой и над своими планами, как от него ускользает что-то важное, его, и с каждым прожитым мгновением, с каждым новым набранным километром по спидометру, с каждым метром, сокращающим расстояние до дома, заводится еще сильнее.       Он боится. По-настоящему боится. Не того, что его могут поймать, найти Луну и даже испортить его план. Не этого, как ему показалось сначала. Он боится до смеха прозаичной и предсказуемой вещи — того, что его Гермиона сбежит от него. Что она уйдет, выскользнет из его рук.       Том не знает, как он не забывает заглушить машину. Он бегом врывается в дом. В подвале ее нет. На первом этаже — тоже. Все внутри дрожит, волосы встают дыбом. Том бросается на второй этаж, распахивает каждую дверь. Ванная, кабинет, его спальня. Гермионы нет нигде.       Остается последняя комната. Спальня отца.       На мгновение, всего лишь на одно мгновение Том замирает перед дверью и делает глубокий вздох. Он должен быть готовым ко всему.       Ручка поддается с легкостью.       Отец смотрит на него своими навсегда отупевшими глазами. Света нет.       Гермиона, свернувшись калачиком и сжимая телефон, сидит на полу рядом с розеткой. Когда она поднимает голову, Том поражается отчаянному выражению ее лица. Ее раскрасневшиеся от слез глаза взывают к нему, и у Тома впервые за всю жизнь екает сердце. Он медленно, на несгибающихся ногах приближается к Гермионе и опускается перед ней на колени. Словно тело не принадлежит ему, с трудом поднимается рука и гладит ее по волосам. Гермиона всхлипывает и роняет телефон. Слеза чертит дорожку по ее исхудалой щеке.       Она здесь. Она не ушла. Она никогда и никуда не уйдет — Том это знает. Знает точно.       Он облегченно выдыхает и притягивает ее к себе. Прижимается губами к ее холодному лбу.       Это — его Гермиона. Навсегда его.