Again and again

      Ничего, кроме темноты, не приветствовало его, когда Казутора распахнул входную дверь их квартиры. Слабый оранжевый свет пробивался из-за края плотно сомкнутых штор, закрывавших окна, выходящие на улицу. Он отбрасывал узоры на голые стены гостиной. Тени ползали, рисуя фантасмагорические фигуры, угрожающие силуэты, жаждущие вонзить в него свои когти. Наступило тягостное молчание. Никаких звуков уличного движения. Вода не течет. Ни телевизора, ни звона столовых приборов. Никаких голосов. Никакого смеха. Только пустота, эхом разносящаяся по их дому, пока не ворвался хор его шлепающих шагов по деревянным половицам.       Ему не нужно было ждать, пока его глаза привыкнут к окружающей обстановке; он знал это место лучше, чем тыльную сторону ладони — преимущества проживания там последние два года. Он прошел в темноте к дивану и рухнул на него, прижав колени к груди, откинув голову на подголовник. В поле зрения появился потолок. Он мгновенно возненавидел тишину позднего ночного часа. Тишина позволяла его разуму говорить, быть громким, а он не хотел думать. Он не хотел думать, иначе бы вспомнил. Этот образ все еще был так ясен в его сознании, так жив в его прикосновениях, но он не хотел вспоминать.       Внезапно он услышал звук настенных часов, тикающих в такт его сдавленному дыханию, и тревожное одиночество опустевшей квартиры нахлынуло на него. Воздух начал входить и выходить из его легких быстрее, беспорядочно, более возбужденно с каждой секундой, его горло сжималось все сильнее и сильнее. Ему нужна была сигарета, что-нибудь, что угодно, чтобы попытаться успокоить невыносимое, бешеное чувство, растущее внутри него, поэтому его рука почти инстинктивно скользнула в карман куртки. Он всегда носил с собой две, на всякий случай, чтобы поделиться. Одна для него, одна для Чифую. Он уже выкурил свою сигарету несколько часов назад, осталась только сигарета Чифую.       Его пальцы двигались быстро, лихорадочно, ища то, что ему было нужно. Затем кончики его пальцев соприкоснулись с каким-то предметом. Безошибочное ощущение холодного металла на коже. Это была не сигарета. Он внезапно забыл, как дышать. Его рука замерла, глаза расширились, зрачки сузились, и воспоминания нахлынули на него, обрушившись с силой грома, ревущего в мрачном небе, возвещая о надвигающейся буре, потопе. Он вспомнил. Холод его неподвижного тела и тепло его пролитой крови все еще оставались на пальцах Казуторы. Вид его совершенно тусклых голубых глаз все еще запечатлелся в его сознании. Чифую был… Чифую был…       Тошнотворное чувство поднялось в его горле, и его свободная рука немедленно взлетела, чтобы обхватить шею. Ногти царапали кожу там, когда его легкие боролись за воздух. Было трудно дышать. Пустота пожирала его изнутри, заставляя чувствовать себя опустошенным, неполноценным, как будто в его груди была пустота, как будто она была сделана кем-то. Но его сердце все еще было там, он был уверен в этом. Его сердце все еще было там, и оно было пронизано тьмой, как будто тени, наконец, безжалостно впились в него когтями. Его сердце было затуманено, наполнено плотными серыми облаками, громом и молниями. Внезапно из его глаз полил неминуемый дождь.       Он не знал, сколько прошло времени, но слезы давно высохли на бледной коже его лица. Его тело двигалось на автопилоте, доставая предмет из кармана. Он казался маленьким в его дрожащих руках. Слова, сказанные тем полицейским, Тачибаной Наото, когда он передал ему устройство несколько часов назад, резонировали в его голове.       — Чифую велел мне передать тебе это.       Это был диктофон. Ему не нужно было думать, чтобы понять, что в этом было что-то, что Чифую хотел, чтобы он услышал, но он не был уверен, что сможет это вынести.       Казутора с сомнением прикусил губу, но затем прищурил глаза, пытаясь разглядеть что-то в темноте, узнав кнопку включения. Экран засветился после того, как он нажал на него, и первое, что он увидел, было время; большие цифры, отображаемые посередине. Было уже больше трех часов утра. Тусклый свет помог ему найти кнопку меню, поэтому он подержал ее, и на экране появилась аудиозапись. Она была датирована вчерашним днем, записана где-то в районе полудня. Он почувствовал, как стиснул зубы, когда в его голове промелькнула только одна мысль: Чифую знал. Чифую знал, что это произойдет, но ничего ему не сказал.       Ему хотелось кричать во всю глотку, кричать, пока не заболит горло, бить кулаком в стену, пока не начнут кровоточить костяшки пальцев. Он злился на него за то, что он сам вошел в логово льва, злился на ублюдка, который нажал на курок, злился на себя за то, что не пришел вовремя, злился на мир за такую отвратительную жизнь, которую им пришлось вынести. Чувствуя, как в уголках глаз собираются слезы, он нажал кнопку воспроизведения.       «Казутора? »       Его сердце упало в желудок, как только из устройства раздался голос Чифую. В его горле образовался огромный комок, и он крепко сжал челюсти. Желание. Он почувствовал ненасытное, всепоглощающее желание увидеть его снова, чувство настолько глубокое, что он подумал, что сойдет с ума. Он отдал бы все, что угодно, лишь бы снова увидеть его.       «Подожди, эта штука вообще записывает? О… Это. Позволь мне начать все сначала».       Сразу после этого послышалось тихое хихиканье, и Казутора мгновенно закрыл глаза, пытаясь дольше удерживать в памяти знакомый звук. Он больше не мог чувствовать тепло тела Чифую или ощущать слабый запах его одеколона, но он мог, по крайней мере, закрыть глаза и на мгновение представить, что это не запись, а Чифую, который был там, рядом с ним, разговаривал с ним.       Только услышав его голос, он мог притвориться, что их квартира не была пропитана душераздирающим одиночеством. Только услышав его смех, он мог притвориться, что это был просто еще один плохой сон, что Чифую будет рядом, чтобы обнять его и тихо шептать ему на ухо, пока остатки кошмаров не уйдут. Может быть, на мгновение он мог позволить себе забыть, что болезненно осознавал, насколько все реально, насколько жизнь может быть страшнее, чем просто сон.       «Казутора. Если ты это слушаешь, значит, я уже… Ну, неважно, скажу я это или нет, мы оба это знаем.» Последовала короткая пауза, прежде чем Ханемия услышал, как он сказал: «Мне жаль».       «Ты всегда говорил, что я делаю какое-то безрассудное дерьмо, что я играю с огнем, что меня убьют, если я не буду достаточно осторожен… Я знал это. Но ты всегда понимал, почему я это делаю, ты всегда понимал мои причины, иначе ты бы никогда не согласился помочь мне в первую очередь. Я был… Мы делали это для него, и, похоже, это единственно возможный исход». Чифую сглотнул. «Мне жаль, но в итоге я тоже поставил на карту свою жизнь. Мне так жаль».       Послышался вздох. Казутора почти идеально мог представить, как Чифую от разочарования проводит рукой по волосам. «Черт. Я действительно хочу услышать твой голос прямо сейчас». От этого признания у него екнуло сердце. «Но если я позвоню тебе, я уверен, ты поймешь, что что-то не так, и я не хочу, чтобы ты приходил за мной. Ты тоже был бы в опасности, если бы сделал это.»       «И если с тобой что-нибудь случится… если с тобой что-нибудь случится, я даже не хочу об этом думать.» В его голосе послышались нотки отчаяния. «Я просто не смог бы жить с самим собой. Как я мог, зная, что затащил тебя обратно в эту адскую дыру, зная, что я был причиной того, что ты рисковал собой? Я не хочу, чтобы ты пришел и сделал что-то глупое, пытаясь спасти меня, Казутора. Все равно так должно было закончиться, и мы оба это знали. Мы уже знали, что этот день настанет. То, что должно произойти, просто… Неизбежно».       Казутора почувствовал, как по его лицу катятся слезы. Он хотел сказать ему, что он не прав, что это не должно так заканчиваться. Он хотел быть наивным и сказать ему, что они все еще могут найти другой способ, что он не должен смиряться с этим, что они могут придумать что-то другое. Только если еще не слишком поздно…       «Всего минуту назад я задавался вопросом, сожалею ли я, и, возможно, я сожалею. Однако месть за него не входит в их число, даже если бы я с самого начала понимал, что это тупик. Но я бы сделал пару вещей по-другому. О чем я сожалею, так это о том, что не сказал тебе раньше… Не сказав тебе раньше, что я на самом деле чувствую к тебе. Только иногда я спрашиваю себя, действительно ли это было необходимо. Я до неловкости очевиден, не так ли? Но я действительно жалею, что не сказал тебе раньше. Я никогда этого не делал, потому что, что, если бы ты чувствовал то же самое? Они тоже могли нацелиться на тебя. Я уверен, что они могли нацелиться на тебя, чтобы попытаться добраться до меня. Называй меня параноиком, мне все равно… Все, чего я хочу, — это чтобы ты был в безопасности. »       «Я не знаю, как это случилось. Однажды я проснулся, и мысль о том, что я потеряю тебя, внезапно стала такой невыносимой, что мне стало и до сих пор плохо. Ты знаешь, я хотел попытаться вернуть Тосву к тому, какой она была раньше, попытаться отомстить. Я знаю, что я был тем, кто обратился к тебе, кто искал твоей помощи. Но потом… Я просто не мог заставить себя продолжать втягивать тебя в это. Я больше не хочу втягивать тебя в это, особенно если это означает, что ты можешь остаться в живых. Я очень хочу, чтобы ты остался в живых, Казутора. Вот почему я несколько сожалею об этом. Не пойми меня неправильно, забрать тебя в тот день и позволить тебе остаться со мной, впустить вас в свою жизнь, это было лучшее решение, которое я когда-либо принимал, и я бы сделал это снова и снова… Но я не должен был снова втягивать тебя в насилие.»       «В последнее время ты злился на меня, спрашивая, почему я начал что-то скрывать от тебя и отталкивать тебя, вместо того, чтобы полагаться на тебя, как я всегда делал. Вот в чем причина. Я думаю, теперь у тебя есть ответ. И я знаю, что ты собираешься сказать. Я знаю, ты собираешься сказать, что я не должен беспокоиться о тебе, потому что ты добровольно вернулся в эту передрягу, что ты помогал мне, потому что хотел, потому что наши цели совпали и еще какое-то дерьмо. Даже если я сейчас иду против твоих желаний, можешь ли ты винить меня, Казутора? Я хочу, чтобы ты был в безопасности, разве ты не сделал бы то же самое на моем месте? Я прошу слишком многого, но, пожалуйста, пойми и это тоже».       Казутора прикусил губу. Каким жестоким и эгоистичным может быть Чифую, подумал он. Всегда все делает сам, всегда несет все бремя в одиночку, всегда пытается защитить всех, не позволяя никому прикрывать его спину. Но Казутора понял. Для Чифую он сделал бы точно то же самое. Он хотел пойти и спасти его, зная обо всех рисках и не раздумывая дважды, потому что для Чифую он сделал бы точно то же самое.       «Несколько дней назад мы говорили о других измерениях, других мирах и других временных линиях, ты помнишь это? Я помню. Я отчетливо помню, как ты сказал, что не веришь в это дерьмо.» Чифую усмехнулся, и Казутора слабо улыбнулся при этом звуке. Несколько дней назад они просто болтали о чепухе и наслаждались обществом друг друга. Они жили нормальной жизнью, по крайней мере, на мгновение. Но нормальность никогда не задерживалась надолго, потому что опасность всегда была у них за спиной, и это уже сказалось на них. «Не мог бы ты, пожалуйста, начать верить в это? Потому что я знаю, что мы с тобой встретимся еще раз, в другой жизни. Не спрашивай меня, почему я так уверен в этом, как будто схожу с ума, просто поверь мне».       Он слепо доверял ему. Если бы был шанс встретиться с ним снова, увидеть его снова, даже если бы это звучало как полное безумие, тогда он тоже мог бы начать сходить с ума. Он поверит во все, во что Чифую захочет, чтобы он поверил.       «То, что я собираюсь сказать прямо сейчас… Это может звучать как какое-то безумное дерьмо, но я клянусь, что не схожу с ума. Просто послушай меня, просто… послушай меня».       Казутора крепче сжал пальцами диктофон. Его сокрушительная меланхолия внезапно смешалась с облегчением, оба чувства закружились в нем, когда голос Чифую прозвучал отчаянно, но мечтательно, с надеждой.       «Я не знаю, сколько жизней нас ждет, но я уверен, что, независимо от того, изменится ли наше будущее один, или два, или сто раз, мы всегда в конечном итоге встретимся снова. Мне нравится верить, что наши судьбы переплетены, в этой временной шкале и во многих других. Может быть, в другой жизни мы наконец-то сможем жить мирно, вдвоем, и сможем открыть зоомагазин, как мы мечтали, когда я бросил должность руководителя Тосвы. Я мог бы отвечать за бухгалтерию, а ты мог бы помочь мне с инвентаризацией. И мы могли бы проводить наши дни, ухаживая за котятами и собаками, чистя аквариумы и продавая миски для домашних животных, ошейники, корм и некоторые другие вещи старушкам, которые заходили в наш магазин. Звучит ли это хорошо? Я думаю, что это так. Похоже, это хорошая жизнь».       «И мы могли бы закрыться рано вечером и вернуться домой вместе, потому что я уверен, что мы все равно жили бы вместе в каждой из наших жизней, и мы могли бы сесть и поужинать. И не имеет значения, если в той жизни ты все еще плохо готовишь, я бы приготовил что-нибудь вкусненькое для нас обоих, чтобы ты еще не пытался поджечь кухню в другой временной шкале. Интересно, ты все еще будешь любить свой кофе по-настоящему сладким и со сливками сверху? Но, как бы тебе это ни нравилось, я сделаю это для тебя. Тебе нужно было бы только обязательно все это закончить и сказать мне, что это было лучшее, что ты когда-либо пробовал, с этой милой улыбкой на лице, как ты всегда делаешь».       «А потом… Потом мы могли бы подготовиться ко сну после напряженного дня, и ты мог бы взять одну из моих рубашек большого размера, чтобы надеть, и я бы просто позволил тебе, потому что в каждой жизни мне бы нравилось, как ты выглядишь в моей одежде. И Пеке Джей тоже был бы там, он бы запрыгнул в кровать и заснул у наших ног, пока мы обнимались, лежа там. И ты смотрел бы на меня этими глазами, таким взглядом, который иногда заставляет меня поверить, что то, что я чувствую, взаимно, и я не так болезненно заблуждаюсь. Я действительно хочу, чтобы ты смотрел на меня так же в любой другой нашей жизни, чтобы у меня был повод наконец поцеловать тебя, как я давно хотел. Может быть, в той жизни ты бы поцеловал меня в ответ, так медленно, как ты, блять, дразнишь, потому что ты именно такой. Ты бы сделал это? Я действительно хочу, чтобы ты это сделал».       «И тогда я бы сказал тебе, что люблю тебя, что я люблю тебя так чертовски сильно, как я и хотел сделать. Я бы сказал тебе все то, чего никогда не говорил вслух, я бы сказал тебе, что не могу представить себе жизнь, в которой я не был бы так беспомощно влюблен в тебя. И ты бы сказал, что я веду себя отвратительно глупо, но я тебя знаю. Возможно, я тот, кто любит любовные фильмы, но ты такой же, даже если ты это отрицаешь. Ты в десять, нет, в миллион раз хуже. Безнадежный романтик, не так ли? Интересно, какое глупое дерьмо ты бы сказал в ответ.» Чифую хихикнул, и Казутора хихикнул вместе с ним. Он был прав, он действительно так хорошо его знал. Но затем Казутора услышал, как тихий смех становится все слабее и слабее, пока он полностью не исчез, а в голосе Чифую появились слабые нотки печали. «Знаешь что? Это не имеет значения… Ты можешь просто сказать все, что угодно. Если это означает, что я снова слышу твой голос, тогда ты можешь просто сказать что угодно.»       Тишина. Казутора не был уверен, было ли то, что он услышал после, его собственным рыданием или это было рыдание Чифую, но по тому, как он так громко выдохнул, Казутора знал, что он пытался удержать свой голос от срыва. При мысли об этом он почувствовал острую боль в сердце. Прошла минута, Чифую сглотнул, словно сдерживая слезы, а затем вздохнул.       «А что, если после этого мы поцелуемся снова, и снова, и снова?» Его голос звучал успокаивающе, успокаивающе, как будто он улыбался во время разговора, и Казуторе нравилось представлять его таким. «Я хочу, чтобы ты целовал меня, пока мы не сможем наверстать упущенное за эту жизнь, за все наши жизни, за все время, которое мы потеряли… Если я подумаю об этом, может быть, смерть звучит не так страшно. Всегда может быть другая жизнь, в которой у нас будет шанс встретиться друг с другом еще раз».       «И я действительно не могу дождаться этого момента. Не могу дождаться, когда снова встречу тебя, и снова буду с тобой, и снова влюблюсь в тебя, и снова, и снова. Я обещаю тебе, что буду влюбляться в тебя все время, когда это необходимо, во всех моих жизнях, абсолютно во всех, пока не наступит та жизнь, когда ты ответишь взаимностью на мои чувства, пока не наступит та жизнь, когда мы сможем быть вместе… пока у нас не будет счастливого конца. Я обещаю тебе».       Безошибочно узнаваемый звук стука в дверь. Он был слабым, почти далеким. На заднем плане послышался голос мужчины, которого Казутора не узнал. Он сказал: “ Мацуно, пора идти. Ты же знаешь, что Кисаки не любит ждать. ” И он почувствовал, как ярость разгорается внутри него, как жидкая лава, бегущая по его венам. ” Я буду на стоянке через пять минут», — ответил Чифую, и Казутора почти услышал, как он умоляет: «Не уходи… не забирай его»…       Еще один вздох. Смирение. Он слышал, как Чифую идет к собственной могиле, и ничего не мог сделать, чтобы остановить это. Он ничего не сделал, чтобы остановить это. От собственной бесполезности у него на глазах выступили слезы. Дрожа, он сжал другую руку в кулак, ногти впились так глубоко, что ладонь кровоточила. Если бы он мог занять его место, если бы только он мог занять его место… Его мысли были внезапно прерваны голосом Чифую. Снова раздался этот успокаивающий звук, притворяющийся неведением о том, что произойдет, скрывающий все темные эмоции и сосредоточившийся только на том, чтобы мягко поговорить с ним, попрощаться так, чтобы не пробудить его беспокойство. Казутора ясно слышал это: улыбку на его лице, любящий взгляд, ту сторону Чифую, которую знал только он.       «Я обещаю тебе, что буду продолжать влюбляться в тебя, так что, пожалуйста, Тора… Я знаю, что прошу слишком многого, но, когда мы встретимся снова в другой жизни, пожалуйста, тоже влюбись в меня, хорошо?»       Запись остановилась.       Казутора медленно открыл глаза и слепо уставился в потолок. Темнота была еще более ужасающей и дезориентирующей, когда ее можно было разглядеть сквозь слой слез. Но это не имело значения, ему не нужно было ждать, пока его глаза привыкнут к окружающему, потому что он знал это место лучше, чем тыльную сторону ладони, даже если два года, которые он прожил там, начали казаться ему секундой теперь, когда Чифую ушел.       Он презирал тишину позднего ночного часа, но все равно открылся ей, обращаясь к своему единственному свидетелю. Поэтому его слова эхом разнеслись по их квартире, делая одиночество еще более очевидным, невыносимым.       — Но я уже влюблен в тебя, — прошептал он, зная, что не получит ответа. — Я уже влюблен в тебя, так что, пожалуйста, вернись. Я хочу, чтобы ты это знал, я хочу тебе это сказать. — Слеза бесшумно скатилась по его лицу. — Как долго мне нужно ждать, чтобы сказать тебе это?       Он не знал, но он подождет. Он будет ждать все необходимое время, цепляясь за безумную, но обнадеживающую мысль: в другой жизни, в другой временной шкале у них наконец-то будет шанс полюбить друг друга.       — Я обещаю тебе, Фую, я снова влюблюсь в тебя.       Он засмеялся тихо, печально, жалобно. Душераздирающий звук растворился в темноте. Он думал, что уже сходит с ума. Пустота закончила пожирать его изнутри. Он был болезненно пустым, неполноценным. В его груди была пустота, она была сделана кем-то. Его сердца там больше не было, он был уверен в этом. Его сердце было вырвано в ту секунду, когда Чифую испустил свой последний вздох.       Его тело двигалось на автопилоте, и его палец нажал кнопку воспроизведения. Утопая в печали, Казутора слушал голос Чифую снова и снова.       «Казутора? Подожди, эта штука вообще записывает? О… Это. Позволь мне начать все сначала».