инструмент слёз

      — Антон, а Вы собираетесь ухаживать за садом? — хозяин дома складывает ладони в задние карманы джинс и с опущенной головой оглядывает сад с крыльца.       — Я хотел уточнить это с Вами, — Шастун нервно усмехается, но трезвой не стесняющийся натурой осознаёт что незачем: участок уже его. — Я совершенно не разбираюсь в садоводстве, хоть и Ваши труды не хочется терять.       — Моё творение очень неприхотливо, — со старческой задоринкой указывает мужчина указательным пальцем. — Мы можем поддерживать с Вами связь насчёт наблюдения и помощи растениям, но запомните: никаких садовников — георгины опускаются, пионы вянут на следующий же день, а яблоки гниют не по дням, а по часам!       — Интересно, — ухмылка. Либо дед озабоченный, либо других вариантов нет, как и судов на них.       — Не посчитайте меня больным, но это так! — хозяин явно озадачивается реакцией нового собственника. — Главное — с душой и всей любовью. Проверок устраивать, конечно, не буду, мы всё-таки не студенты, но на Вас надеюсь.       — Хорошо.

Х

      Дом поистине отлично отделан под новый ремонт, обещанный в предложении о продаже. Цена выглядит приемлемой для нежившего в этом районе мира Антона, соседи приветственно машут ладошкой и спрашивают, не знает ли новый хозяин, куда уехал милый дедушка и как с ним можно связаться. Все говорят, как заевшие пластинки, что он был лучшим помощником в садоводческих и огородных делах, а некоторые бабушки и вовсе не имеют понятия, когда надо снимать клубнику и чтобы вкусную, не нуждающуюся в сахаре для приезжих внучков и внучек.       За два дня, после перевоза всех вещей, Шастун безвылазно сидит и перебирает коробки, которые додумался подписать и расфасовать по комнатам. Дед за дополнительную плату согласился на генеральную уборку ещё до въезда, поэтому Антон злорадно посмеивается над тряпками в ванной и средствами бытовой химии в прачечной, забивая любые полочки своим отсортированным ранее хламом. Парень уверен, что он никогда не сможет расстаться с копилкой из Воронежа и тихим бедламом, ходившим за ним второсортным грузом ещё с московской работы. Посему черепушка встаёт в прихожей рядом с ключницей, а памятные безделушки распределяются вдоль стенных полок и комодов в гостиной.       Сад, когда нового хозяина потеряли даже соседи, живущие впритык и не вызывающие инстанции только из-за повседневного уменьшения коробок с крыльца, потемнел во всех смыслах. Белые непонятные Шастуну цветы стали блёклыми и даже грязно-серыми, два сливовых дерева осунулись и потяжелели, как в зиму берёзы на родине от грубости снега, под сосной, растущей прямо за домом и возвышающейся длинным стержнем около забора, скопилось чрезвычайно много шишек.       В общем и по-русски, пиздец, не меньше.       Нет, Шастун мог вызвонить компанию услуг для частных домов и попросить срубить с корнями все штучки-дрючки, оставив только луговой газон, прерываемый дорожкой плиток от калитки до дома, или же, наоборот, ослушаться деда, а перед соседями оправдаться тем, что у него есть специальный костюм. Вариантов отступления было мало, но и сил для ухода тоже не ахти. Интернет в помощь всем бедным и несчастным — Антон ищет названия растений через режим поиска по фотографиям и вписывает их в заметки, расписывая уход для каждого сокращением слов.       На следующий день будят соседские дети, которые, видимо, по неразборчивым возгласам сломали качели и побежали за отцом. Шастун быстро завтракает, потому что день забит садом, слава богу нет огорода, с краткими перерывами на еду. В колонке играют задремавшие в разделе популярных песни молодости взрослого Антона, пение соловушек и овсянок из ближайшего прилеска на въезде в частный сектор смешивается с грубым рэпом Скруджи, ставшим приятелем и человеком, дающим «плюс один» на любую вечеринку именно Шастуну.       Сначала идут деревья, а потом по умалению роста. Шастун льёт воду в лейку в сотый раз и расслабляется только на гортензиях.       — Как же пахнет, господи, — Антон захлёбывается в аромате маленьких цветочков и ласкает шершавые листья ладонями. Пока глаза прикрыты, все насекомые непонятно улетают, а опущенные после переезда бывшего хозяина высокие макушки молниеносно ластятся к солнцу.       Осы, которых Шаст боится до убежавшего в пятки сердца, странно летают врозь, не замыкая в вакуум. Жучки расползаются и разлетаются с растений, стóит только Антону прикоснуться к ним: пауки путаются в своей же паутине, путают лапки, но убегают по стеблям комками. И Шастун, правда, не понимает, чем вызвано отсутствие привычных сверчков и стрекотаний кузнечиков-скрипачей, когда на улице уже стемнело, а освещают всё автоматические фонари по всему периметру дома и свет из чужих окон.       — Бля, аж непривычно, — потирает Антон лоб и презрительно осматривает сад на наличие нарушителей. В сосне что-то отчётливо заискрилось и затрепетало с тихим звоном хрусталя, но в тот же момент умолкло за веткой. — Вот это показалось, конечно.       У Шастуна ещё две клумбы с неприхотливыми нарциссами и незабудками, но нарушать выделенный именно его дому штиль не хочется песнями, даже самыми мелодичными. В одиночестве работать не по себе, поэтому в ход идут разговоры с листиками и смоченной туманом травой под щиколотками.       — Даже этих цык-цык-цыкалок зелёных нет, хоть я и обсираюсь с них вечно. Трудно вообще в тридцать быть инсекто и арахнофобом. Когда мелкий был, то самым бесстрашным себя прозывал, а сейчас уже похер, чего боюсь, чего не боюсь: всё страшное, — листья акации точно всё внимание. — Еба-а-ать, мне же листья завтра ещё грести! Я ведь не согнусь после сегодняшнего! — озарение бьёт садовыми клещами прямо в сердце.       В декоративном кустике позади что-то пищит, отдалённо похожее на писки хомяка, который умер у Шастуна в девять лет, не прожив и месяца. Антон оборачивается с лицом готового ко всему и бывалого во всех порах эволюции, мол, меня ничем не удивить. Листики перестают шуршать в тот же момент, когда Шастун, осмыслив происходящее, вздёргивает бровью. Думать не хочется ни о чём, кроме нарциссов и сиреневых фиалках или незабудках — неважно. Чем помазать спину, кстати, вопрос открытый, но его поможет решить аптечка (лишь надежды: у мази вышел срок годности год назад).       В кустике опять что-то дёргается, и Антон уже накалён до краёв. В одночасье заигрывают кузнечики, будто ждавшие мужского предела, пляшут сверчки и сливаются со звёздным небом. Шастун бросает ножницы к граблям и мини-лопатке, лежащим в одной куче, скидывает многоразовые перчатки, обтирает пот ладоней об треники и за несколько шагов хлопает входной дверью, даже не задумываясь о замке.       В душе жарко и расслабленно. Пот смешивается с ручьями проточной воды быстрыми перебежками. Гель для душа перебирает естественные волоски, ворс серого полотенца пытливо трёт грубую кожу. В доме душно, Шастун открывает окно и берёт кастрюлю со вчерашним супом, намереваясь закончить день приятным бонусом, несмотря на всё разгильдяйство, что творилось во дворе. За окном сумбурно тихо, кузнечики то поднимают смычки, то опускают, кукушка отсчитывает года и прерывисто останавливается, а непонятный огонёк больше не мерещится в уставших глазах.       — Я хочу кузнечиков, — выделывается Антон и разливает ложку с супом на халат. — Блять.       За копошением в поисках салфеток не слышатся изменения, но, когда мужчина плюхается на стул и отрывает себе кусок хлеба от буханки из пекарни, где работает симпатичная девушка, обученный оркестр начинает трескать. И это честно несмешно.       — А сверчков можно?..       Финита ля комедия, закрывайте эту жизнь и завалите по-воронежски лицо, — вокруг окна вперемежку включаются живые фонарики.

Х

      Арсений или, как принято в кругах его общества, Сений, но все друзья и близкие поддержали, что с именем ему явно не повезло и что на людской лад, оно выглядит красивее и прозаичнее, никогда не был человеком. Его это в принципе устраивало, кроме одного такого громадного но. Люди всегда привлекали больше ровесников и ровесниц по-иному бытию. Говорить с «большевиками» — не иначе — было запретом и карательным предостережением с ещё младенчества.       Про них славили легенды дети и любящие родители (Арсений слушал соседей Антона, спрятавшись на багете с фиолетовым тюлем), Попов любил искрить своими крыльями перед детками даже в дневное время, а когда те крикливо звали отца или маму, пропадать под листиками аккуратных кустиков и сливаться за одно с насекомыми.       Он был из поколения фей, до этого они эволюционировали из эльфов, не умеющих летать и с более твёрдым характером. Эльфы пытались защитить тех, кто был меньше даже них, но у феев и фей было немного искажённое задание в природе человечества — помогать. Не отдаваться с головой в проблемы микросуществ и терять рассудок, оспаривая мнение с мудрецами или даже людьми, которые, на удивление, никогда не понимали непонятного писка. Писк был рядом и не уходил даже, если выключить все электроприборы и выйти из комнаты. Всё просто — упёртые эльфы сидели на мочке уха, а у женщин прятались в серьгах и нестерпимо орали.       Язык с человеческим был похож и отличался разве что слышимостью. Но это и не думало мешать неугомонным эльфам, их это только раззадоривало и выводило на новые жесточайшие эмоции.       Родители Арсения направили его в сад милейшего старичка, который, наверное, знал, что с его садом что-то не так и частенько хватался за сердце, если Арс по неосторожности пролетал мимо. Арсения вообще отправили туда на обучение, потому что хозяин держал сад и ухаживал за ним на ура.       После прошедшего срока надо было лететь в ужасающе грязный город, который, даже не являясь миллионником, имел отвратительную экологию. Там надо было обратиться в главный штаб — муляж дерева на окраине, забитый феями, не смогшими найти себя в активном спасении города, — получить территорию и лететь, куда глаза глядят. Арсению обещали друзей, много забот и дел невпроворот, но когда заботливый дедушка выставил табличку с надписью «kuća na prodaju +381****», парню разрешили остаться и наблюдать за новыми владельцами. Ведь мало ли что, а главный по этому саду будет в городе.       В домах напротив жили друзья и напарники, от которых улетать было донельзя неуважительно и некруто. Оксану и Серёжу оставили в домах старейшина и штаб, поскольку они обручились ещё во время учений. Другие сады в частном посёлке целиком и полностью лежали на плечах хозяев, и если феи, летая и обсуждая новостные сводки, совсем разочаровывались внешним видом, то помогали. Бывшая Сана, взявшая имя у хозяйки своей территории, помогала так всем, порой забывая про свой участок. Тогда ей помогал Сёжа, увидевший людское имя ещё в детстве на бейджике мальчишки, которого они пролетали на экскурсии по городу.       Арсений решил себе пару не искать. Окончательно. Бесповоротно он свихнулся на слишком огромном Антоне, заселившимся новым жильцом да ещё и одиночкой.       Шастун был смешным и будто не вписывался в стандарты солнечной Сербии. Он изысканно матерился дома на грубом русском, слишком схожим с родным языком Арсения; сначала хмурился и только потом улыбался; не любил ждать и терпеть; не понимал приколов Арса. Фею — наблюдать за ним притягательно. Радовать того цветущими пионами и спрашивать у гусениц, к каким цветам проявляет слабость новый собственник. Помогать соскребать сухие ветки с высоких деревьев, до куда не дотягивался бывший владелец. И играть с птичками и звуками. Последнее вообще было за гранью райского наслаждения: Шастун (фамилия тоже на сербскую не похожа) хмурился, закрывал ладонями уши, бурчал себе что-то напоминающее молитвы, которые феи говорили мудрейшинам, отсчитывал до десяти на четырёх языках и аккуратно прислушивался. Не работа, а влюбчиство какое-то, причём одностороннее.       Арсений однажды загорелся идеей, которой нормальный фей или даже эльф не мог загореться, — проникнуть в дом. Свечение крыльев обострялось при каждом взмахе витиеватых крыльев и оставляло разводку каллиграфического шлейфа.       Беда, если кратче и по-Чеховски.       Тогда Арс, несмотря на уговоры друзей, просто вошёл через приоткрытую балконную дверь и затаился в шкафчике комода, где валялся бедлам блошиного рынка.       Антон лёг только в полночь, кажется, окончательно разочаровавшись в российском футболе, — Арсений понял по стонам в руку и отборном русском мате.       В доме было тихо и даже светло от чистоты и заботы. Небольшой лучик полз по полу прямо за феем крохотным софитом, с оттенком лавандового поля. В гостиной, в лежанке из старой вязаной ткани, смотрел рыбные сны массивный кот тёмного окраса, и просмотр самой большой комнаты пришлось немедленно отложить.       На кухне около раковины обтекала посуда и гудел холодильник. В прачечной работала стиралка, мурчащая покосившейся и зацикленной мелодией кошек со сломанными голосками. В прихожей над дверью рядом с подковой (ни у одного серба таковой не было) были прозрачные висюльки, оповещающие о приходе в дом громче обычного хлопка дверью. Свет крыльев красиво переливался на повисших на леске палочках в форме тубуса.       Интересней было в спальне. На двойной двери, раскрывающейся как в покои самой царицы (или императрицы, если знать, что Шастун русский), были вставки из стекла, и свет Арсения сочетался с лунным, переходя сквозь прямоугольники.       На лице Антона прокалывалась двухдневная щетина, которой завидовали даже многие эльфы, как гласили учебники в средней школе. Пальцы рук мнимо сжимались, пересекая стадии сна; ресницы подрагивали, следуя за движением зрачков, бегающих под веками; губы приоткрылись, тело мерно опускалось и поднималось. Арсений боялся прикрыть глаза, а открыв понять, что мужское (ха, мужнино) тело рядом не вздымается. Поэтому, сев в ногах Антона, чтобы точно не разбудить того поистине поражающим светом крыльев, начал смотреть. Шастун хмуро ворочался каждые полчаса, словно ощущая на себе чей-то взгляд, но продолжал беспробудно спать.       Арсений боялся. Боялся испугать или вовсе разбудить спящего мужчину, а не быть рассекреченным. Это брехня вообще.

Х

      С момента заезда Антона на участок прошло два месяца. С того дня, когда Арс впервые посетил дом Шастуна и совершенно уверенно отвергал мысль о влюблённости в буквально того, кто тебя не видит, — прошёл месяц-катарсис.       Арсений умолял помочь ему птиц из леска и кузнечиков с ободка забора, собирал неутолимых сверчков в стаю объяснял им свои просьбы.       — Кто бы там не был, ещё и понимает по-русски, надо же, — Антон хмыкает, упираясь локтями в балконную раму. — Можно просто овсянку?       Ответа никогда не было, но мужчина не отчаивался, разглядывая и собирая клики по крупицам. Овсянка пела колыбельную своим звонким ладом и ни за что не переходила на минор.       Сад цвёл. Гортензиями пропах весь Шастун, когда собирал самые ухоженные в миниатюрный букетик и ставил в спальню, а с утра первым делом проверял их, наловчившись за два месяца непрерывного общения с садоводством.       Арсения вело от запаха, смешанного с жестоким гелем для душа и афродизиаковыми гортензиями. Особенно Антон их любил, когда те, уже в летнем предзимье, потихоньку отцветали и становились молочно-медовыми, совсем уютными.       Арс храбро бродил по ночам в доме, заглядывал в каждый угол, трогал то, что можно и, наверное, нельзя. Иногда пытался помочь с уборкой, к примеру, если видел одежду, брошенную из-за усталости на работе и в саду, но это было невозможно. К мудрейшим идти тоже было нельзя, — не поймут. Зато остались друзья, хоть и женатые друг на друге. Оксана подбадривала, что не всё потеряно; Серёжа умел качественно обнимать, огибая изукрашенные линиями крылья, и молчать.       Но потом веточки гортензий стали пропадать с заметной частотой и не в дом (Арс проверял), а куда-то. Тогда был день слежки со стороны птичьего полёта. Антон заходит в пекарню с гортензиями и, — оппонент вычислен, — выходит без них.       Шастун часто заискивающе говорил в окно без разбора, то ли от одиночества, то ли от отсутствия русского языка в Сербии. И если поначалу все, как казалось мужчине, монологи были тусклыми и серыми, то со временем, когда уже намечалась годовщина переезда, медленно всё стало течь в светлое:       — Я познакомился с Димкой, он русский. Господи, как же я скучал по чьему-то мату! У него ещё диалект такой, может, мы вообще с Воронежа вместе!       — А вчера с Иркой был на… каком-то там по счёту свидании. У неё смешно цокает язык, если она пытается повторить мой бубнёж. Она очень милая.       — Дима оказался с Воронежа! Да ещё и с того же берега! Какой же мир всё-таки маленький!       Антон просто не представлял: насколько вселенная огромная в глазах равных двум его родинкам на шее.       Арсений гладил стебли кустов гортензий, чтобы они цвели как можно дольше. Конечно, хотелось радовать только Шастуна, но раз Ира делает его счастливей, то, значит, и Сения тоже? Косвенно, так сказать. В книгах фей и феев ответов не было. Сана сказала, что это зовётся влюблённостью, которую лучше вылечить с мудрейшими; Сёжа обнял.       Наступая на пятки, Ира, скрипя чемоданами, заселилась в их доме, со своим лысым котом.       Кот девушки по ночам не спал и бесился в гостиной, мешая и уже старому коту, и самому Арсению, вынужденному теперь сидеть только в общей спальне. Арс хотел надеяться, что хотя бы спать они будут не вместе, но это было глупо и эксцентрично.       Ира любила сад не меньше Шастуна. На равне с растениями, посаженными ещё старичком, появлялись новые гибриды и розы других оттенков. Ирина не так криво поливала маки, как это делал Антон, и громко смеялась с его шуток, если они вместе вооружались приборами и шли в атаку на жучков и засуху. Удивительно, что вся магия, которая преследовала Шастуна прошедший год, втихаря скользила из их сада, как и увеличивалась любовь при совершенном незнании мужчины про фея.       Арсений пытался думать и оценивать ситуацию трезво. За счёт эволюции и крыльев феи были примерно размером с человеческий палец, Антон нашёл сородичей в Сербии и больше не разговаривал в окно, не дожидаясь ответа.       Сана была готова к беременности и ей совершенно было не до друга, да что уж там даже муж её порой раздражал до тремора крохотных пальцев, как и ему — не до Сения.       Цветы подрастали активно и сильно, но Антон и Ира не думали бросать всё на самотёк и помогали саду, даже когда это было не нужно. Они ссорились из-за тюльпанов, собирали друг другу букеты из гортензий, убирали сорняки под русские телепередачи (сербка делала вид, что понимает русский на родном уровне), передавали соседским детям конфетки через забор, а те обещали молча кушать. Ирина как-то решила посадить второй куст гортензий, но уже алых, и куст вымахал самостоятельно с помощью женских рук. Сений к кусту не подлетал и сторонился того, но Антон явно проделанную работу оценил, потому что зайти ночью в дом Арсу было стыдно и смущающе.       А потом (годика так через два) Сана и Сёжа поняли — безвозвратно и пора. Слетали вместе в штаб, оставив сына на Арса, и взяли того на работу в город.       Сений план не оценил, а на следующий день приехавший из командировки Дима услышал уже о беременности.       — А можно кузнечиков? — одиноко произнёс Шастун как-то на балконе, когда Ира спала.       Уставшие скрипачи не были сформированы, но помогли Арсению, пообещав — последний раз.       — Хвала.       Антон долго стоял там и смотрел вдаль, закуривая иногда, не пытаясь теперь разглядеть таинственного хранителя сада. А Арс смотрел на него с той самой сосновой ветки и боялся, что город будет пустошью. Что там его не полюбят, как Иру здесь. Не будет поцелуев и маленьких цветочков гортензий, перевязанных ниткой от чьего-то платья, потому что в руки фея больше четырёх не вместится. Боялся, что там таких соседских детей и друзей не будет.       Оксана обещала навещать. Серёжа звал гостить. Антон в тот роковой день, когда в штабе уже ждали после подписания всех бумаг, зашёл в дом вместе со свёртком в руках, перевязанным розовой ленточкой, и убаюкивал на больших рук, называя ляльку Кьярой. Девочка.       Арсений стёр слёзы, погладил пульсирующие крылья, остановившись на знаке с названием территории, и летел на уровне с птицами.       Его что-то ждёт. Может, участок школы, куда пойдёт дочь Шастунов, а может и совсем нет. Его ждут нуждающиеся цветы и ростки. И, наверное, кто-то ещё.