Разбуженные ветром

Мысли летели внахлёст. Эта дача. Эти тонкие берёзы, рассыпавшие по июньскому ветру зелёные кудри. Этот добротный дом, пахнущий тёмным деревом. Крепкое крыльцо. Лакированные перила. Всё вокруг зарождало в душе трепет, зловещий и холодный, и тень откуда-то из давнего прошлого, заколоченного за ставнями и полузабытого, скользила от старинного колодца до калитки. Это действительно была их дача. Точнее, та самая дача, куда отец порой привозил его много лет назад. Сколько он здесь не был? Элитный посёлок для солидных военнослужащих и их семей. В ушах зазвучал голос отца, строгий и собранный: «Ты не такой, как все. Запомни это». Это был приказ. И от одного только тона тогда по коже маленького Михаила бегали мурашки. Он не особенно понимал смысла этих слов, но они казались ему пугающими. Монументальными. Проведя ладонью по стволу рябины, растущей у окна, посчитал точно — его тут не было двадцать пять лет. Как же это много! От этих чисел дыхание перехватило ещё больше. Дом. С этим двухэтажным строением Михаила связывало очень много воспоминаний. Здесь он впервые закурил отцовские сигареты, за что позже был выпорот армейским ремнём. А сигареты были такими манящими, хранящимися в серебряном портсигаре с гравировкой «НКВД». Здесь он проводил каникулы, не понимая, почему не может, как одноклассники, отправиться в летний лагерь. Один раз отец, правда, отправил сына в Артек, но это была совсем другая история. Каникулы обычно казались бесконечными, как голубое ситцевое небо. Рукой не дотянуться, глазами не объять. По вечерам в отдалении стучала колотушка. В основном же на даче Демидова было тихо. Какое-то время Михаил дружил с каким-то веснушчатым мальчишкой. Они вместе воровали яблоки с диких яблонь. Это было сразу после войны. В саду царили лето и покой. Солнце щедро заливало знойным светом кустарники, грядки. Было заметно, что за посадками не особенно следят. Взгляд задержался на колодце. Вспомнилось, как однажды, лет так тридцать назад, отец вытащил из него полное ведро и выплеснул холодную воду прямо на своего неразумного, как он считал, сына. А потом оставил пацана в осеннем саду, велев «как следует подумать над своим поведением». Дрожа, переминаясь с ноги на ногу, стуча зубами, Михаил ходил под окнами туда-сюда, напрасно силясь отогреться. Он был весь мокрый. Стоял конец октября. Дотронуться до стекла веранды, прилагающей к дому — это как дотронуться до прошлого. Детство запомнилось Михаилу чем-то мутным и холодным, как вода Обводного канала в ноябре. Детство прошло по строгим правилам, которые Миша любил нарушать. Не назло, так само получалось. — Ничего путного из тебя, сосунок, не выйдет, — отчеканил как-то отец. Хорошо помнился этот эпизод. Иногда он даже снился Михаилу, уже ставшему зрелым мужчиной. Статный Демидов в парадной форме, с орденами на груди, в фуражке, стоит в потоке света, льющегося из окна. В солнечном прямоугольнике стоит. В нём было величие, в нём была власть. А Миша, с перепачканными в чернилах руками, беспомощно стоял у стола и, задрав голову, раскрыв рот, смотрел на фактурного отца. Тот как бы снизошёл до него взглядом. Всегда холодный, всегда суровый. — Свинья. Ступай, мой руки, — приказал Дмитрий, почти не размыкая тонких губ. Как же стыдно тогда было шестилетнему Мише за самого себя. До слёз. Но Дмитрий терпеть не мог, когда плакали. Ненавидел. В детстве и отрочестве у Михаила никогда не было друзей. Были приятели, с которыми можно было пообщаться в школе, изредка сходить на стадион или в кино. Но большую часть времени у Миши был только отец. Его фигура всплывала тёмной статуей и грозно глядела во тьму. Она затмевала всё. Похожее чувство испытал Михаил, когда впервые увидел Исаакиевский, чернеющий в золотых сумерках августа. Тот тогда был украшен переливающимися каплями дождя. Его отец был такой же. Мрачный, холодный, величественный, он всегда был как бы над. Над людьми, ситуациями, историями, чувствами. Чёрт побери! Каким же был его отец! Мужчина на миг прикрыл глаза. Ногти впились в кору дерева. Тихий сад печально глядел на него, шуршала бирюзовая листва. Лето семьдесят пятого года только начиналось. Осень пятидесятого, когда пятнадцатилетний Миша сбежал от отца, поставив точку во всём, всячески разорвав кровные связи, осталась в далёком прошлом. И было это вовсе не тут, а в московской квартире Дмитрия. Тогда ещё лампочка мерцала в подъезде… Фигура Демидова возникла прямо за стеклом веранды. Михаил вздрогнул и отпрянул, убирая ладонь. Господи, как он изменился! И не изменился совсем. Воздух лишал спасения, становясь всё жарче, а Дмитрий просто стоял на веранде и пристально смотрел на сына ничего не выражающим взглядом. Обычная биология. Они — кровь от крови, плоть от плоти. И совершенно чужие. Посторонние друг другу люди. О чём им говорить? Михаил вдруг искренне пожалел, что приехал. И он никогда, никогда бы не сделал это, если бы не обстоятельства. Если бы его отец не был генерал-полковником КГБ. Демидов смотрел на Михаила так долго, что тому показалось, что он вспомнил всю их жизнь. Вспомнил всё то, о чём не думал много лет. И первый морозец, коснувшийся щёк, когда однажды, ещё до войны, они пошли на рынок выбирать ёлку. Сколько ему было? Лет шесть. Михаил упустил тот момент, когда фигура отца исчезла с веранды. И вот он, облачённый в чёрный бархатный халат, стоял на крыльце. Взгляд — каменный, необитаемый, чернее чёрного. Волосы стали серебристыми, а ведь когда-то Демидов был ярким брюнетом. — Онемел? — процедил сквозь зубы Дмитрий. После двадцати пяти лет разлуки в его арсенале не нашлось других слов для сына. И Михаила это не удивляло.