Разбуженные ветром

Во рту пересохло. Язык, как казалось Демидову-младшему, прилип к нёбу. Бывало, мыслями он возвращался к отцу. Изредка даже представлял, как тот живёт, их встречу. Но все эти воображаемые эпизоды были смутными, как осенние сумерки в Ленинграде. Именно в этот город сбежал Михаил, уставший от тирании Демидова. Это было осенью пятидесятого. Он отвык от московского летнего солнца, от пахнущих соснами подмосковных дач. Мужчине казалось, что это всё сон. Он действительно решился приехать? Решился увидеть отца, от взгляда на которого раньше у него тряслись поджилки? Дмитрий стоял, как статуя. Руки — опущены вдоль поджарого тела. Могло показаться, что его плечи напряжены, но Михаил знал, что это не так. Демидов не умел напрягаться. И волноваться. Иногда ему казалось, что этот человек соткан из камня и ночи. Ничего другого в нём не было. Ни дуновения ветерка, ни кроткого отблеска рассеянного солнца. Секунды не капали, а падали камнями. В висках стучало. Михаил забыл, каково это — бояться Дмитрия. А теперь вспомнил. И не мог подобрать слов. Генерал-полковник изогнул бровь, на лице отразилось пренебрежительное отвращение: — Калитку за собой закрой. И отвернулся. Он уже был за порогом дачного дома, когда Михаил выпалил: — Отец, мне нужна помощь. Демидов не остановился, но дверь за собой не захлопнул. Михаил принял это за шанс. Трепеща от знакомости каждого элемента дома, даже вон той трещинки на стекле веранды, мужчина тяжело поднялся на крыльцо и вошёл в дом. Пахло липовым чаем. Этот запах преследовал его с детства — отец предпочитал чёрный крепкий кофе и не менее крепкий липовый чай. Босой, не растерявший стати, с идеальной военной выправкой, Демидов стоял на кухне и наливал кипяток в гранёный стакан. Там уже лежала заварка. — Я понимаю, что свалился, будто бы снег на голову. Но мне больше не к кому обратиться. — Для начала ты должен поздороваться, — равнодушно отчеканил мужчина, даже не глянув на сына. Тот осёкся. — Выйди за дверь, закрой её, постучи, поздоровайся. Тогда я подумаю, продолжать ли слушать твой глупый трёп. В этих словах было столько пренебрежения, а голос оставался непоколебим и холоден. Так мог только отец. Михаил за всю свою жизнь не встречал никого, кто был бы настолько же каменным. Он послушно, потому что не оставалось выбора, вышел за дверь, закрыл её, и трижды постучал. Потом приоткрыл и вернулся на то же место, где стоял только что. — Здравствуй. Демидов опустился за стол с чашкой. Исподлобья глянув на сына, он отпил немного чая. Скрупулёзно провёл пальцем по губам, как бы опасаясь, что на них останется капля липового напитка. — Что там у тебя? — безлико спросил он. — Это произошло в Анапе. Мы с Володей и Петькой отдыхали в пансионате. Познакомились с одними… Они сказали, что из Москвы. Торгаши. У них был с собой разный товар: сервизы всякие старинные, книги. В общем, антиквариат. Не особо притязательный. Володька у нас собирает часы, и вечером шепнул нам с Петькой, что у торгашей этих отличные есть часы. Они явно не знают им реальную цену. Говорит, коллекционное. Девятнадцатый, говорит, век. А продают за не такие уж и большие деньги. Каждые часики по двести рублей всего. Ну, казалось бы, средняя зарплата по Союзу, но часы-то редкость и шик. В общем, купили мы три штуки у этих торгашей. Через два дня Володьку подловили в ресторане милиционеры, увезли. Дело шьют. Оказалось, эти часы принадлежали семье профессоров. Их недавно обокрали. Володька пока молчит, видимо, потому что за мной и Петей пока не пришли, но это ведь вопрос времени. Они выбьют из него показания, как пить дать выбьют. Замолчав, Михаил ощутил свою ничтожность. Он всегда испытывал нечто подобное, когда рядом был отец и смотрел на него своим вороным взглядом. Вот и сейчас глядел пристально и неприязненно.Мужчина осознавал, что тараторил, как школьник, который хочет отчитаться за проступок и попросить снисхождения у старшего, но сейчас ему было плевать на гордость. Михаил давно прикинул. Раз проклятые часы имеют историческую ценность, в суде им с Петькой и Володей вполне могут и по десятке намотать! Караул, не иначе. — Ты можешь помочь? — Демидов-младший не узнал свой голос. Тот как-то странно раскатился словами, услужливо, льстиво. — Как же ты слаб, — с лёгким отвращением отозвался Демидов и спокойно сделал ещё один глоток чая. — Ты всегда был девчонкой. Ничего не изменилось. — Отец, я… — Даже не подумаю прикрывать твою задницу. Вот и всё. Вот и ответ. Чёткий, жёсткий, как пуля. Михаил хотел было отвернуться и уйти, прекратить этот позор, но зачем он мчался сюда из Анапы? Чтобы вот так убраться? Зачем наступал на горло гордости? Он помнил всё. Каждый шлепок. Каждый удар. И как стоял на острых камням коленями, тоже помнил. За то, что посмел прийти в восемь вечера. — Помоги мне, отец. Мне больше не у кого просить. Я же не виноват. Я… — попробовал напереть Михаил, но его тут же прервали. — Ты купил антиквариат у спекулянтов. Ты уже нарушил закон, — почти по слогам отчеканил Демидов, обдавая сына всем своим холодом. — В лагеря бы тебя, паскуду. Михаил на миг зажмурился. Он вдруг ощутил, что у него болит голова. Он устал. — Значит, не поможешь? — Нет. Михаил кивнул, словно ему только что оказали услугу, и, жмурясь, потёр переносицу. — Было глупостью приезжать сюда и надеяться на твою помощь. — Верно. Жёсткий и властный голос, лишённый эмоций, контрастировал со сломленными интонациями Михаила. — Хорошо, тогда на суде я скажу, что твой сын. — Во-первых, угрожать мне бессмысленно и опасно. Во-вторых, говори. И снова камень. Стена. Непробиваемая стена из равнодушия. Михаил отвернулся и, едва передвигая ногами, вышел из дома. Подальше от этого солдатского порядка, в котором всегда обитал отец. Подальше от запаха липового чая. Подальше от карих, почти чёрных глаз. Душу окатило холодной пустотой. Он не шёл — он плёлся. И, оказавшись на станции, позвонил Петьке. — Девушка, соедините с Ленинградом. Цифры. Гудки. И встревоженный голос Петра. — Меня вызывают в суд завтра утром. Повестка пришла. И до тебя доберутся. Беги, отсидись где-нибудь. Если меня будут сильно бить, я тебя сдам. Ты прости, друг. После этого разговора Михаил разгорячённо бродил вдоль станции и курил, не зная, куда ехать дальше. В любую точку СССР, бросив приличную однушку на Песочной набережной? Столько лет работал на неё, и бросить. Легко сказать. Но если уже и Петьку, считай, забрали, то следующим будет он. — Гражданин, закурить есть? — хрипловато спросил старый дворник с метлой в руке. Он остановился передохнуть. Михаил, кивнув, достал из кармана пачку. Поделился куревом. — А ты не Миша, случаем? — старик затянулся, щуря серые глаза. Родинка на щеке. Густые чёрные брови. Демидов только сейчас узнал его. Этот дворник двадцать пять лет назад работал тут охранником, и как-то помогал Демидову накачать велосипед. — Аркадий Егорович? Не думал встретить вас тут. — Значит, прав. Миша, сын чекиста, — добродушно улыбнулся дворник, щурясь и снова обхватывая тонкими губами папироску. — Решил навестить отца? Давно тебя не видел. — Я в Ленинграде живу, — попытался улыбнуться Михаил. — Красивый город, красивый… Семью завёл? — Нет, не довелось. — А что так? Михаил пожал плечами. Сам не знал. Людей хороших много. Женщин славных немало. Мужчин — тоже. Да вот ни с кем не срослось. Мужчина относился к той категории людей, у которых никогда не было серьёзных отношений. — Молодец, что вернулся, Мишка. Отец немолод уже. Ему нужна будет твоя помощь. Михаил чуть было не залился гомерическим смехом. Попрощавшись с Аркадием, он прошёл в здание станции и попросил женщину на телефоне ещё какое-то время подержать у себя его чемодан. Отец должен ему. Растить ребёнка в страхе — это ненормально. Михаил давно это узнал. Но он рос в тени всесильного отца, и теперь так просто не уедет. Он должен заставить его помочь.Правда, пока всё это казалось невыполнимым, фантастическим. Набравшись храбрости, насмотревшись на то, как мирно покачиваются сосны, как в их тёмной зелени тает сияние солнца, он пошёл обратно, в сторону заветной дачи Демидовых.