Разбуженные ветром

К тому моменту, когда Дмитрий вернулся, Михаил уже так устал от своего уязвлённого положения и боли в мышцах, что был готов взять на себя даже расстрел царской семьи. Поэтому, когда отец спросил, готов ли он извиниться, мужчина закивал, истекая потом. — Да... Да... — Тогда я слушаю тебя. — Извини, — сипло прохрипел Демидов-младший, видя отца как бы сквозь поволоку. — Прости. — За что? Душу Михаила полоснуло раздражение. Он что, издевается?! Когда же кончится чёртова пытка! Сколько он так провисел? Час? Два? Двадцать минут? — За то, что не оправдал твоих надежд. И стал тем, кем стал, — выдавил он, начиная тяжело дышать. — И кем же ты стал? — Жалким человеком. Мошенником. Тварью. Несколько долгих тяжёлых секунд Дмитрий молчал, а потом тишину нарушили его шаги. Михаил зажмурился, а уже через пару секунд понял, что отец освобождает его. Уставший, потерянный, надломленный, он молча последовал за ним, покидая это мрачное место, которое даже спустя много лет преследовало его воображение. Одевшись и оказавшись на свежем воздухе, Миша ощутил какое-то неожиданное облегчение. Даже мышцы будто бы перестало тянуть. Он припал плечом к дереву и посмотрел в нежное небо. — Ты остаёшься, выродок? — сухо спросил отец, проходя мимо. Даже не взглянув на сына. Словно тот был пустым местом. Или насекомым. Как это всё оказалось знакомо. Ко всему этому Михаил когда-то давно привык. Ничего не ответив, он проковылял к машине и сел в салон. Назад возвращались в глубокой и мрачной тишине. Слова, которые недавно слетели с губ, казалось бы, бесцельно, вдруг стали обретать страшный смысл, весомость. Что, если всё это — горькая правда? Что, если он, Миша, не более чем мошенник и тряпка? И Дмитрий прав? Ведь никто не тянул его за язык. Так почему же Михаил сам на себе поставил подобное клеймо? Нужно было что-то сказать, как-то защитить самого себя от... своих же речей! — Я извинился за то, кем стал в твоих глазах. Это не значит, что я считаю себя таким же, — тихо произнёс мужчина, нарушая нервную тишину. — Если ты думаешь, что я когда-то очаровывался тобой, то ты ошибаешься. Я всегда видел, что ты просто слюнтяй. Но оставалась блёклая надежда, что ты хотя бы не подлец. Эти слова, грубовато вылетающие изо рта Демидова, вдруг стали доноситься до мужчины как будто бы через толщу воды. Огрели жуткие воспоминания о том, как этот человек лапал его зад. Старый дегенерат поехал головой! Как ещё это можно объяснить? Михаил сжал руки в кулаки. — А ты оказался трусом и подлецом. С таким, как ты, в войну нельзя было ходить в разведку. Окажись ты в блокадном Ленинграде, ты бы первым ныл, что нужно сдать фашистам город. Ты везде был бы самым гнилым и подлым. Все эти обвинения ранили. Но вовсе не потому, что их говорил отец. Просто в них не было истины. — Ты не понял тогда, что я хотел сделать из тебя достойного человека. Порядочного гражданина. Ты сбежал, слюнтяй. — Зато лишил тебя кучи таких неприятных обязанностей. Ты же так не хотел играть роль отца, — язвительно отозвался Михаил, пристально глядя в лобовое стекло. — Я не питал на твой счёт сантиментов. — Да уж в курсе. Было время понять. — Я никогда не учил тебя быть дерьмом, но ты им стал. Каковы причины, хотелось бы знать, — равнодушно продолжал гнуть свою линию Дмитрий. — Тебе виднее. Ты же тут мудрец, который всё знает. Михаил потёр нос и на миг прикрыл глаза. Этот человек сведёт его с ума. Надо бежать. И забыть о его существовании. Только так можно затолкать жуткие воспоминания как можно глубже. — Даже самые убогие из твоих дружков стали людьми. Ты остался никем, — резюмировал Демидов в своей привычной непробиваемой манере. Михаил стиснул зубы и приложил усилия, чтобы не нахамить в ответ. Когда они вернулись на дачу, мужчина без каких-либо разговоров прошёл на кухню, взял булку и открыл рыбную консерву. Хмуро глядя в окно, начал есть. — Ты вывез меня туда в надежде посильнее напугать, напомнив о прошлом? Как это трогательно, — иронично заметил он, когда на кухню появился отец. Тот, не глядя на отпрыска, начал готовить кофе. — В следующий раз я брошу тебя там на неделю. — Ты не посмеешь. — Посмотришь. Михаил мрачно облизал ложку и отложил её, тут же вытирая рот рукавом рубашки. Нет, надо не просто бежать, а срочно. И как можно дальше. После произошедшего мужчина лишь убедился, что давно умывшийся кровью отец потерял рассудок. — Ты так много говоришь о том, что я стал никем, что невольно напрашивается вывод — это твоё воспитание. — Я никогда не делал из тебя тряпку. — Делал, делал. Просто детей любить надо, а ты... ты даже не человек. Обычное людское тебе чуждо. Слышишь, ты? Детей надо любить. Тогда они становятся не подлецами и не тряпками! — взорвался Михаил, резко вставая так, что ножки стула жалобно заскрипели, царапая пол. — Ты не достоин ничего. Только презрения, — сухо отозвался Демидов и, сделав глоток крепкого чёрного кофе, вышел из кухни. Выматерившись себе под нос, Миша ударил кулаком по столу. Раскрасневшийся, с прилипшими ко лбу чёрными прядями волос, он начал мыть посуду, хоть руки и тряслись. Всё было решено — ночью он сбежит от этого психопата.