Разбуженные ветром

Сперва, погружённый в тяжкие размышления, Демидов-младший не обращал внимания на пейзаж за окном чёрного, переливающегося блеском на солнце, автомобиля. Он всё никак не мог отойти от случившегося, и те минуты, когда его везли в НКВД (а никак иначе Михаил это ведомство не называл вопреки переменам), теперь будут сниться ему в кошмарах... Но когда мужчина вскользь глянул в окно, по его спине тотчас же пробежал морозец. Он точно помнил эти старые, но добротные домики, утопающие в вишнёвых садах. Отец держал путь в место, которое в детстве Михаил боялся больше темноты, больше стоматолога, больше... всего! - Зачем мы туда едем? - сквозь зубы спросил он, вперив в отца злой взгляд. - Помалкивай, - отчеканил Дмитрий, глядя на дорогу. Важный, неприступный, бесконечно далёкий человек. Неужели они действительно биологически родные люди? Иногда Михаилу казалось, что его отец - это просто дурной сон, некая тёмная выдумка больного сознания. Кто бы мог подумать, что призраки прошлого могут быть столь пугающими! Демидов-младший буквально вжимался в спинку сидения, ощущая сухость во рту, когда машина съехала с основной дороги и через небольшое поле выехала к старому дому, спрятанному в тени вековых дубов. Место экзекуции. Михаил на миг прикрыл глаза, стараясь убедить себя, что ничего страшного тут нет. Он ведь уже взрослый человек. Ему нечего бояться. Но стоило открыть глаза, как жуткий страх снова сковал душу, и тёплый погожий день вдруг показался хмурым туманным вечером, прикрытым вуалью прокуренных сумерек. - Выходи, тряпка, - небрежно бросил Демидов, вылезая из авто. Михаил послушался. Разум отказывался нормально работать. Страх, рефлекторный и природный, был слишком мощным. Демидов пошёл первым и, достав из кармана брюк связку ключей, отворил калитку. Мужчины зашли на территорию, прилегающую к мрачному дому с узкими окнами. Взгляд зацепился за голубую вазу, так и стоящую на подоконнике в одной из комнат. Иногда достаточно одной вроде бы незначительной детали, чтобы в сознании вспыхнули яркие воспоминания. - Папа, не надо! Папа, я не хочу! - истерил маленький Миша, когда грубая и сильная отцовская рука, сжимая запястье, тащила его через этот вот самый сад к дому с узкими окнами. Когда ребёнок начал рыдать, цепляясь свободной рукой то за дерево, то за дверь, Демидов грубо поднял его и буквально на плече затащил внутрь. Тёмные панели и коричневые двери... Запах пыли... Мужчина заволок сына в подвал по узкой скрипучей лестнице. Заволок, и буквально швырнул на пол. - Будешь сидеть тут, пока не поймёшь своих ошибок, - в ярости процедил отец. - Папа, не оставляй меня тут! - рыдая, перепуганный Миша схватился за сапог Демидова. - Закаляй характер. Ты же не девчонка. И чтобы не визжал - иначе просидишь тут неделю. Всё понятно? - и, не дожидаясь ответа, Дмитрий дёрнул ногой, выпутываясь, и ушёл. Мальчик испугался темноты и подвала так сильно, что у него уже дико болела голова. Он забился в угол и подтянул колени к груди. Слёзы беззвучно текли по его щекам. Миша очень боялся темноты, а теперь ему чудилось, что в ней спряталось чудовище из его снов. И оно хочет причинить ему зло. Шорох? Или показалось? Мальчик прислушался, весь мокрый от слёз. Его трясло. Что-то коснулось ноги... Миша заорал из последних сил, истошно и дико, уверенный, что это злая сущность, живущая в подвале. А потом потерял сознание, слишком потрясённый происходящим. Это был первый раз его заточения. Затем были и второй, и третий, и шестой. И каждый раз мальчик умолял отца сжалиться. Плакал. Молил. И каждый раз Демидов был непроницаем и холоден. Этот подвал преследовал Михаила во снах ещё много лет.За что Дмитрий так наказал сына? За то, что тот по незнанию рисовал фашистскую свастику. Грифельным карандашом на полях альбома. Ему показал её какой-то мальчик, сын дипломата, приходящего к отцу. Не зная и не понимая значения этого иероглифа, Миша без задней мысли чертил его, аккуратно высунув кончика языка. Ему было семь лет. - Что ты намерен делать? - напряжённо спросил Михаил, переступая порог и ныряя в прохладу старого дома. Сердце трепетало в грудной клетке. Руки похолодели. Демидов что-то делал у комода, не оборачиваясь. Затем, всё так же безмолвно, он начал спускаться по той самой скрипучей лестнице, ведущей в подвал. - Ты же не боишься темноты, слизняк? - насмешливо прокаркал Дмитрий. И его фигуру поглотила тьма. Это было поразительно и очень странно, но Михаил не мог воспротивиться. В эти минуты ему казалось, что он должен доказать отцу и самому себе, что его детские страхи остались в прошлом, и это самое прошлое больше не властно над ним. Он не мог наброситься на мужчину. Не мог обложить его последними словами. Михаил понимал, что покорность и страх к родителю были выдрессированы в нём. И вот он на негнущихся ногах спускается следом за отцом. В голове вспыхнули вспышки воспоминаний, одна за другой. - Папа, прошу, не надо! Дикий страх в груди. Слёзы, которые душат. И грубый сапог отца под ладонью за секунду до того, как мужчина развернулся и вышел. На сей раз в подвале горел слабый электрический свет.Михаил посмотрел наверх. Лампочка замерцала. - Руки, засранец, - приказал стоящий напротив Демидов. - Ч-что? - нахмурился Михаил, всматриваясь в бездонные тёмные глаза отца. - Руки давай. Демидов-младший неуверенно протянул руки. Дмитрий тут же сковал их наручниками. Потрясённый воспоминаниями Михаил даже не успел сообразить, что отец держит их. Затем чекист отошёл, повернул какой-то рычаг, и цепь, держащая наручники, метнулась к потолку. Захрипев, Миша резко протянул руки вверх и встал на самый цыпочки. Он попытался высвободиться или ступить на пятки, но тщетно. Длина цепи была ровно такой, чтобы Михаил не мог стоять не на носках. - Что ты собрался делать, псих? - выпалил он, краснея от стыда и ярости. Ничего не ответив, Дмитрий подошёл к сыну и начал снимать с него брюки и бельё. Тот принялся истерично ругаться и биться в оковах, но чекист даже не моргнул. Он даже разул сына. - Ори сколько влезет, ублюдок. Тебя всё равно никто не услышит, - с этими словами равнодушный Демидов отбросил в сторону вещи наполовину обнажённого Михаила и отошёл к стене. Когда он вернулся в поле видимости сына, в его руках была деревянная доска. Достаточно толстая и крепкая. Миша сходил с ума от всего происходящего, от бессилия и от стыда, что отец видит его голым, даже шея покраснела. - Ты окончательно свихнулся. Тебя надо запереть в дурдоме, - прошептал он, трясясь от негодования. - Ты с детства был жалким ничтожеством. Мало того, что это не изменилось - всё стало только хуже, - ровным голосом ответил Демидов и встал позади сына. - Что ты собрался де... Ааааай! - Миша прервался на полуслове и вскричал от боли, поскольку деревянная доска обрушилась на его ягодицы. Дмитрий принялся монотонно, с силой шлёпать Михаила доской. Зад почти сразу стал розовым, а затем и красным. Удары были выверенными, спокойными, жёсткими. Не сдерживая крики, Демидов-младший дёргал руками, направленными к потолку, но кроме звона цепи это ничего не приносило. Он пытался увильнуть от шлепков, но и это ни к чему не приводило. После двадцать пятого удара Михаил обмяк и крепко зажмурился. Его лицо было красным, по коже текли капли пота. В какой-то момент порка прекратилась, но ягодицы тут же принялись мять грубоватые пальцы. По телу Миши прокатилась волна отвращения. Родной отец лапал его зад! Это было слишком! - Ты спятил? Убери от меня свои лапы! - заорал дрожащий мужчина. - Повиси тут немного, подумай над своим поведением. Я вернусь, и ты извинишься передо мной, - отчеканил Дмитрий. Вскоре погас свет, послышались шаги, захлопнулась дверь. Михаил дрожал, глядя в темноту. Болел зад. Ныли руки. Висеть становилось всё тяжелее. То, что сотворил Демидов, казалось невообразимым. Таким же уродливым, как его нутро. Будто эхо в лесу, к Мише прилетело забытое воспоминание. Война закончилась. Стоит примерно сорок шестой год. Ранняя осень. Демидов, с идеальной выправкой, в парадной форме, сидит за круглым дубовым столом. Напротив - тоже какой-то военный. Михаил не помнит его лица, помнит только усы. У окна, в кресле-качалке сидит кто-то важный и властный. Великий человек. Его уважает даже отец - Миша видит это по взгляду Демидова, по его интонации, лишённой безликости. - Костик, Мишаня, ступайте в сад. Вашим отцам нужно поговорить, - сипло говорит этот важный, и натянуто улыбается. Он старый, но сильный, и под его ледяным взглядом можно лишиться дара речи. Покорно положив пирожные на тарелки, а ведь оба жевали их, держа у губ, мальчишки встают и выходят. В овальные окна льётся пряный свет раннего сентября. Деревья покачиваются, едва ли тронутые золотым. - Мой отец уважает твоего, - говорит бледный мальчик Костя, когда они выходят на огромное белое крыльцо. Пахнет лесом. - Здорово. - Знаешь, за что?  - За что? Они посмотрели друг на друга. Костя отвёл взгляд и склонил голову набок. Он всегда так делал. Ответил почти по слогам, как будто заученный стих пересказал: - Отец говорит, что Дмитрий Николаевич убил более трёхсот антисоветчиков. И равных ему нет. Говорит, что большая часть допрашиваемых умирает на его допросах, не выдержав боли. Хорошо, что он на страже нашего порядка. Да, Миша?