365 раз, когда я вновь влюблялся в тебя

Шестой этап Гран-При проходил в России, в заснеженной и суровой стране. Сегодня во Дворце Спорта было красочно, ярко, невыносимо шумно. - Сейчас запланирован каскад тройной лутц, тройной тулуп. О, он заменил тройной тулуп на тройной риттбергер, это невероятно! Сухой голос комментаторов звучит громче музыки, перебивает её, добавляя в выступление фигуриста живых эмоций, и в зале становится шумно настолько, что услышать хоть что-либо иное является затруднительным. Но даже так, Виктор слышит биение собственного сердца чётко и громко, так, что в ушах закладывает, а дышать становится в разы труднее. Что он должен чувствовать сейчас? - У него невероятно сложная программа! Среди всех действующих спортсменов, только его сестра Сара Криспино, пробовала прыгать тройной риттбергер, это восхитительно! Комментаторы не унимаются, засыпают старшего Криспино похвалой, а Виктор, стоя на одном колене, отстранённо думает о том, что это, и правда, невероятно. Невероятно то, как его пальцы до сих пор не потерялись, затягивая шнуровку на чужих жёстких коньках, потому что Кацуки Юри стоит перед ним, бесконечно красивый и изящный, выдвинув длинную ногу вперёд, и смотрит так, что по спине медленно расползается мороз, забираясь под рёбра и отбирая последние остатки дыхания. Комментаторы правы. Это действительно сложно. Сложно держать себя в руках, когда взгляд безудержно цепляется за точённую тёмную фигуру, изогнутую линию прогиба в пояснице, за острые локти, которыми брюнет упирается в бортик катка, за длинные и крепкие ноги, колени которых находятся на опасном расстоянии от губ. Никифоров почти что болезненно усмехается и силой воли давит внутри желание искусать эти колени прямо здесь, на Кубке Ростелекома, послав к чёрту и кубок, и журналистов, и прямой эфир. Желание провести ладонями по стройным ногам Кацуки саднит глубокой раной где-то слева в груди, поэтому, покончив со шнуровкой, Виктор поднимает голову. В горле становится непривычно сухо. Юри смотрит сверху вниз, одной огромной фигурой заслоняя свет и весь мир, в буквальном смысле заставляя смотреть только на себя. Кофейные глаза в холодном свете прожекторов арены выглядят почти что багровыми, блестящими. Глаза Кацуки опасно светятся и сквозь, как будто, стеклянную радужку сочится яркий красный оттенок. Краешек тонких губ слегка приподнимается, и Виктору кажется, что сегодня Юри улыбается не так, как обычно. Сегодня от этой улыбки подкашиваются ноги. - Закончил? - голос фигуриста звучит тихо, украдчиво, и Виктор, улыбнувшись в ответ, поднимается и ровняется с брюнетом, который сейчас был одного с ним роста, ибо лезвия коньков позволяли быть наравне с Виктором, быть выше Виктора. Кацуки выдыхает рвано, не слыша дикторов и громких аплодисментов, адресованных своему сопернику. Только лезвия коньков и бесконечно холодный лёд, только эти несколько минут. Только они позволяют ему быть наравне с Виктором. Мужчина напротив улыбается тепло и нежно, так знакомо. - К сожалению, да, Юриии, - тянет свое любимое слово Никифоров и приближается на близкое расстояние, не замечая, как от его протяжного "Юриии" у брюнета вздрагивают кончики пальцев на бледных руках. С того самого момента на Кубке Китая между ними случилось многое. Хотя, как сказал бы Виктор, не случилось ничего. Не было разговоров и вопросов, не было упоминаний о случившемся тогда, никаких разборов того неторопливого, почти что девственного, поцелуя перед сотнями камер. Они об этом не разговаривали и, тем не менее, Никифоров знал, что как раньше уже не будет, он видел это в глазах напротив. Он сам не позволил бы быть всему как раньше. Поэтому, в их размеренную жизнь добавился один номер на двоих, одна постель и одно дыхание. Подойдя слишком близко Виктор останавливается, осматривая своего ученика. Если раньше щёки Юри заливались привычным румянцем, стоило Виктору нарушить хотя бы миллиметр его личного пространства, а тело дёргалось, в попытке уйти от физического контакта, то сейчас наоборот, он выглядит слишком расслабленно. Чуть вскинув голову вверх, Кацуки растягивает губы в улыбке. - Сегодня ты словно сам не свой, Юри, - Никифоров склоняет голову вбок, отчего его пепельные пряди забавно покачиваются. Юри не считает нужным отвечать, по крайней мере, не словами. Хотел бы он и сам знать, но сейчас он здесь, в России, и мысли о том, что, наверняка, фанаты Никифорова его ненавидят здесь сильнее обычного, вызывают... Болезненное удовлетворение. Наверное именно так можно описать это чувство, так сильно покалывающее кончики пальцев. Юри вдыхает глубже, вглядываясь в ледовые озера напротив и улыбается, качая головой, выдыхает с надрывом: - Всё в порядке, Виктор. Ничего не было в порядке. Начиная от дрожавших кончиков чёрных ресниц и заканчивая слишком медленным сердцебиением. Сколько раз он слышал это, сколько раз ещё услышит, что ему не место рядом с Виктором Никифоровым? Ведь за всё это время не было человека на его пути, который бы не упустил возможность упрекнуть Кацуки в том, что именно он виноват во всем, из-за него мир изо льда развалился на сотню прозрачных кусочков, ведь именно он отобрал ледового короля у целого мира. Так где же ему взять смелости? Здесь, в России, ненависть ощущается особо сильно, словно ты жертва, загнанная в одну клетку с хищниками, жертва, у которой есть одно предназначение - умереть на вражеской территории. Юри теряется в глазах Виктора и понимает, что пусть все они идут к чёрту, ведь никого он не отнимал. Виктор сам приехал к нему, сам вручил поводок в его руки, сам воспитал в нем эту жадность, эту тягу, это чувство. И Кацуки будет последним дураком, если и правда поведётся на провокации чужих, незнакомых, безразличных и, до скрипа зубов, ненужных ему людей. В конце концов, если они будут его ненавидеть, пусть ненавидят как человека, отнявшего Виктора у всего мира, пусть ненавидят его во всю силу, со всем отчаянием и мощью. Наверное, это зовут смелостью? В мысли закрадывается гул зала. Из динамиков доносится скрипящий голос комментаторов, Кацуки словно сквозь тонну воды слышит своё имя и думает о том, что пора, но отчего-то отвести взгляд от глаз Виктора не получается. - Дамы и господа, наш следующий участник Кацуки Юри, Япония. Он занял первое место на Кубке Китая. Фигурист значительно вырос под чётким руководством Вик... Юри вздрагивает, толпы людей на трибунах начинают скандировать имя Виктора. Никифоров же вообще ничего не слышит. Мужчина видит, как угольная прядь выбивается из жёстких волос Юри и не замечает, как тонкие пальцы сами тянутся, чтобы заправить её за аккуратное ухо брюнета. Глаза у Кацуки опасно загораются, не отрывая взгляда от Виктора, он слегка поворачивает голову, незаметно ловя губами чужой палец в чёрной перчатке, прикусывает, усмехается, заглядывая прямо в глаза. Виктор завороженно смотрит, ощущая как острый кончик клыка Кацуки впивается сквозь перчатку в палец. Мягкая тень от пушистых ресниц падает на слегка покрасневшие щёки брюнета и он усмехается чуть шире, напоминая дикую бурую лису. Никифоров скользит взглядом по напряжённой линии челюсти Юри, и от желания прикусить её сердце бьётся быстрее. Так что же он должен чувствовать сейчас? Занятый мыслями, мужчина не замечает, как брюнет делает разворот, и в считанные секунды оказывается по ту сторону бортика. Лезвия коньков впиваются в твёрдый лёд и вот уже фигурист стоит там, за гранью досягаемости. Никифоров улыбается, ведь сейчас это всё, что он может. Отсутствующий до этого слух наконец-то начинает возвращаться, и первым, что он улавливает, это его собственное имя. Конечно, зрители, словно заведенные, скандируют "Виктор", и он почти машинально поворачивает голову, приветственно кивая своим поклонникам. Он давно привык к направленным камерам, к радостным фанатам, которые здесь, в России, приветствовали его особенно громко, даже если он в этот раз в качестве тренера. Никифоров даже не осознаёт, какую ошибку совершает в этот момент, потому что потемневший взгляд карих глаз замечает даже Плисецкий, находящийся вообще по ту сторону экрана. Поэтому блондин не сразу понимает, что происходит, когда на галстуке ощущается жёсткая хватка и в один момент его требовательно притягивают к себе, заставляя буквально согнуться пополам. Если бы не бортик, разделяющий его и Юри, Виктор уверен, что не удержался бы. Мужчина моргает буквально пару раз, после чего фокусирует взгляд на изящных пальцах, которые сжимают чёрную и дорогую ткань галстука до побеления костяшек. Кацуки стоит по ту сторону и держит крепко, душит внутри себя странное чувство и ему кажется, что это правильно, всё, что происходит сейчас, естественно и правильно. Притянуть к себе, склонить, заставить смотреть только на себя. К черту других, Виктор, когда здесь есть только я. Брюнет выдыхает, собирая самообладание по крупицам, и вместо всех своих мыслей произносит тихо, шёпотом: - Выступление уже началось, Виктор. Было похоже на удар плети, если не по телу, то по сердцу точно. Щёку обдает жаром чужого дыхания, и весь мир в один момент сужается до собственного галстука, ставшим натянутым поводком в умелых руках Юри. - Да, ты прав, - глухо, хрипло, беззащитно. Выходит более отчаянно, чем Виктор планировал, даже собственный голос стал подводить. Эти слова, такие нелепые, это все, что он смог произнести? Мысль о том, что на них обращены сотни камер, даже не мелькает в голове русского фигуриста, единственным желанием на краю его осознанности было одно - чтобы Кацуки Юри не отпускал этот чёртов галстук, потому что слышать этот хриплый голос над ухом, ощущать горячее дыхание брюнета, чувствовать, как узел галстука затягивается туже и туже - это всё, что нужно Никифорову. Юри довольно усмехается. В ледяных глазах Виктора зрачки расширяются до невозможности размера вселенной, а кончики пальцев, затянутые в чёрные кожаные перчатки, подрагивают на весу. Это определённо то, что нужно видеть перед прокатом. Кацуки снисходительно улыбается, трётся носом об мягкую щёку, выдыхая в ухо: - Не бойся, Виктор. Я покажу свою любовь всей России. Звучит, почти как угроза, сладкая, вкусная, многообещающая угроза. Когда Никифоров поднимает голову, Юри рядом уже нет. Создаётся впечатление, словно его выдернули из замедленной съёмки, ведь для него эти моменты были словно вечность, но в этой реальности прошло всего несколько минут. Виктор же хотел остаться там. Пятикратный чемпион мира впивается взглядом в удаляющуюся спину такого родного и близкого фигуриста и думает о том, что Юри и так уже показал. Он показал свою любовь ему. Так что же он должен чувствовать сейчас? Наблюдая за своим учеником, что он должен чувствовать? Когда Юри выходит на лёд, весь мир перестаёт существовать. Если бы в этот момент, Виктора спросили как его зовут, он не уверен, что смог бы вспомнить своё имя, потому что тяжело вспоминать, думать, мыслить, когда твой собственный мир заключён в одном единственном человеке, на которого он сейчас смотрит. Когда Юри выходит на ледяное поле, воздуха становится слишком мало, а сил на вдох не хватало. Только я могу катать эту программу так красиво... Несколько метров вперёд, в центр зимнего круга, движениями, полными истинной грации и красоты, сделать разворот, провести руками по бёдрам, обтянутым чёрной тканью костюма, выдохнуть и, соблазнительно ухмыльнувшись, посмотреть в одни единственные глаза из тысячи на этой арене. Он всегда знал, для кого он танцует. Когда маленьким сбегал в Ледовый Дворец к Юко-чан тренироваться, когда завороженными глазами смотрел на экран телевизора, взирая на божество с пепельными прядями и венком из свежих цветов, когда проводил кончиками сбитых пальцев по глянцевой поверхности старых плакатов, прижимаясь к ним лбом, и когда обнимал подушку перед сном, всматриваясь в лазурную бездну глаз с каждого угла в тёмной комнате. Когда впервые поймал себя на мысли, что хочет делить с ним один лёд на двоих. Он всегда знал, что танцует только для него единственного. Кацуки выдыхает, улыбается, мысленно растворяясь в звонких аккордах музыки, и понимая, что показывать свою любовь на льду очень приятно. Можно просто тонуть в плавности собственных движений, задыхаться в прохладном воздухе, режущем скулы, на каждом развороте и прыжке. Скользить на льду было приятно, тело слабо ныло, заставляя двигаться быстрее, разжигая желания взлететь в прыжке выше, дотянуться рукой до звёзд, коснуться кончиками пальцев ночного неба над ареной. Он ведь может, он ведь может этот сделать, может стать сильнее, может двигаться отчаяннее, вбивая в толстый лёд всю свою неуверенность и страх, ведь он не просто танцует сейчас. Юри живёт свою жизнь на льду, рассказывая всё то, о чем боится сказать вслух, на что не способен в обычной жизни, он ведь искренне верит, что его поймут. Брюнет делает разворот, рассекая лезвиями ледовое зеркало, скользит по дуге на одном коньке, раскинув руки и чувствует, что в груди становится так пусто и легко. Он никогда не был так свободен, как сейчас. Музыка, звучащая в голове, нарастает, заставляя переходить на рваные шаги и повороты, вторящие этим волшебным тактам. Юри запрокидывает голову назад, выгибая стройное тело и вращаясь, отдавая всего себя. На бледных губах застывает мимолётная улыбка, сердце бьётся очень гулко и низ живота сводит от жара. На трибунах поднимается шум, комментаторы озвучивают никому не нужные термины, расписывают чистоту дорожки шагов и нахваливают профессиональный рост Кацуки. Сальхов, риттбергер, флип, прекрасная дорожка шагов, - кому это всё интересно, - думает Виктор, наблюдая за выступлением своего ученика. Как тренер, он мог гордится им, ведь время, проведённое в тренировках было потрачено не напрасно. Он замечает, как проглядываются мышцы под тканью костюма, как гордая осанка придаёт Юри особый шарм, а пластичность движений завораживает. Ничто не выдаёт в нем месяцы кропотливого труда над собой, сбитые в кровь ноги, саднящие от постоянных падений бока и тёмные круги от усталости. Кажется, Юри родился, чтобы катать эту программу так красиво. Виктор не замечает, что он держится за бортик слишком отчаянно, словно хочет вырвать его под корень. Никифоров думает о том, что приковывает взгляд не идеально исполненный аксель, не отточенный до крови четвертной флип, не божественно выстроенная дорожка шагов. В Кацуки Юри Виктора привлекает музыка. Особая мелодия, которую брюнет создаёт сам, возможно, даже не осознавая этого. Когда, словно по нотам, в быстром скольжении идеально уложенные пряди выбиваются и поддаются ветру. Когда в прыжке тело Юри выгибается, а длинные ноги с кошачьей мягкостью приземляются, выбивая ледяную крошку из-под лезвий, сердце Виктора пропускает удар. Кого вообще мог интересовать градус акселя или количество вращений чёртового флипа? Что же он должен чувствовать сейчас? Он знал, что он должен чувствовать любовь. Он почувствовал любовь к Юри после того случая в прошлом году на банкете в честь Гран-При. Когда он прилетел в Хасецу, он чувствовал эту любовь. Но то, что Виктор чувствует сейчас... Это давно уже переросло чувство любви и Никифоров не знает, что это. Потому что нельзя настолько сильно желать всего лишь одного единственного человека в мире, желать до помутнения рассудка. Мужчина хрипло смеётся, раскидывая руки в стороны и ловя вспотевшего после проката Юри в кольцо объятий, зарывается носом в изгиб его шеи и улыбается. За двадцать семь лет своей жизни Виктор Никифоров никогда и никого так безумно не любил.