Ты простишь меня. Ты простишь...

День без неё. Неделя. Месяц. Год. Ты едва выносишь себя, твои родители всё чаще кидают на тебя обеспокоенные взгляды и многозначительно переглядываются между собой. Плевать. Неинтересно. Нет, с тобой всё в порядке, просто ты чувствуешь себя пустым, и эта постоянная тяжесть там, где когда-то билось твоё сердце. Ты потерял смысл жизни. Однажды тебя привлекает выпуск «Международных Вестей». Привлекает колдография на первой полосе. Ты делаешь глубокий вдох и не можешь выдохнуть. Курносый нос, задранный подбородок, непослушные кудри и карие глаза. Подносишь газету практически впритык к лицу и жадно осматриваешь каждый сантиметр её кожи, каждую чёрточку, каждую веснушку. Она улыбается — застенчиво, но упрямо смотря в камеру. Читаешь текст и узнаёшь, что Гермиона Грейнджер стала почётной сотрудницей в Отделе регулирования и контроля над магическими существами. Девушка изложила чёткий и бескомпромиссный план своих будущих действий и проектов. Она надеется, что волшебники со всей серьёзностью отнесутся к её работе и поймут всю важность действий Отдела. Ты улыбаешься сам себе. О да, они поймут всю важность её действий. Сегодня ты обрёл смысл жизни — ты сделаешь всё для того, чтобы она была услышана и замечена. Деньги решают всё. Деньги не пахнут. Деньги затыкают рты самым отъявленным моралистам и пацифистам. С этого дня у тебя появляется надёжный человек в Министерстве Магии Британии, и ты получаешь всю информацию о ней. Ты знаешь, какие проекты она готовит, какие встречи проводит, когда ест и когда отдыхает. Отдых, кстати говоря, её совсем не интересует. У тебя появилась отдельная папка с колдографиями. Ты смотришь на них и реально понимаешь, что превращаешься в психопата с маниакальным синдромом. Но не можешь ничего поделать с собой. Ты слаб перед нею, слаб перед своей любовью. Она делает себе имя, а ты делаешь ей карьеру. Тихонько так, используя связи и галеоны. Она умная ведьма и сама прекрасно могла бы справиться, но делаешь её путь чище, избавляя от преград. Больной ублюдок. Так и не смог оставить её. Радуешься её победам, как своим. Празднуешь её повышение, тихо шепча поздравления, разглядывая колдографию с праздничной вечеринки. Узнав о заявке в Аврорат — тянешь за нужные ниточки — и она уже новоиспечённый работник Отдела магического правопорядка. Радуешься и одновременно переживаешь — профессия не из безопасных. Но когда это Гермиона Грейнджер боялась чего-либо? Так и живёшь — её жизнью. Что с тобой стало? И когда в очередной раз ты просматриваешь свежую информацию о ней — пергаменты выпадают из ослабевших рук, лавируя в воздухе и теряясь с тихим шелестом у твоих ног. Она начала встречаться с Рональдом Уизли. Когда ты расстаёшься с кем-то, всё ещё любя, всё ещё испытывая привязанность — где-то в глубине души надеешься, что и этот человек всё ещё помнит о тебе, всё ещё питает чувства. Ты следишь издалека и тихо радуешься, что вот, не только ты коротаешь дни и ночи в одиночестве — он или она тоже. Но когда ты узнаёшь, что твой любимый человек, пусть и бывший, заводит новые отношения — это больно. Больно осознавать, что о тебе забыли. Это чувство иррационально, неправильно, но всё же.… Это больно. Сидишь в темноте и выжигаешь чувства крепким алкоголем. Ты не знаешь, были ли у неё отношения с кем-то после тебя — умышленно блокировал эти мысли, но сейчас чувствуешь, что не можешь совладать с собой. Не теперь, когда увидел их общую колдографию. Не сейчас… Уизли будет прикасаться к её коже, зарываться в кудрявые волосы своими руками. Ему будет позволено любоваться её улыбкой, её глазами… Что ещё ты позволишь ему, Гермиона? В горле жжёт, то ли от высокого градуса, то ли от едкой ревности. Она будет спать с ним. Будет отдаваться с той же страстью, которую познал лишь только ты. Её губы будут целовать его веки, так же как когда-то целовали твои. Её глаза будут затуманены страстью, но уже не для тебя — для другого. Ты оставил её несколько лет назад, но потерял именно сегодня. Она не любит тебя больше. Она забыла о тебе. Она живёт дальше. Всё так, как ты и хотел — разве нет? Стеклянный стакан разбивается о стену, разбрызгивая жидкость на окружающие поверхности. Обхватываешь голову руками и повторяешь, внушаешь себе, заставляешь поверить: — Ты забудешь её. Забудешь её. Забудешь… Ты живёшь обычной жизнью высокородного аристократа, лениво сверяющего бухгалтерские книги, проверяя расходы и доходы. Делаешь всё то, что и положено наследнику древнего рода. Ты давно уже не под надзором, и твоя семья медленно, но уверенно занимает своё положение в обществе. Балы, приёмы, светские рауты, прогулки. Случайные связи на одну ночь, недолгие знакомства, лёгкий флирт. Пресекаешь любые разговоры о том, что пора остепениться — мысленно посылаешь всех к дракловой матери. Тебя вообще не волнует статус перспективного жениха. Жизнь бьёт ключом, но на вкус всё так же пресна, как и раньше. Но каждую неделю ты бегло просматриваешь полученные отчёты. Ты должен знать, что она в порядке, что с ней хорошо обращаются. Что Уизли с ней хорошо обращается. Так вы и живёте — она где-то там, рядом с Уизли, а ты с любовью к ней. Тебе некого винить — ты сам отдал её другому мужчине. Ты же не думал, что она всю жизнь проведёт в одиночестве, рыдая в платочек по юношеской любви? Живи теперь с этим. И, наверное, ты бы мог вернуться сейчас в Британию и встретиться с ней, но не посмеешь — она счастлива с другим. Она добилась немалых успехов, и твоё появление в её жизни принесёт только боль воспоминаний и разочарования. Ты и так однажды испортил её жизнь — второго раза не будет. Но когда ты с удивлением обнаруживаешь пергамент посреди рабочей недели — твоё холодное сердце сбрасывает тонкую корочку льда и бьётся в неистовом ритме. В ритме плохого предчувствия. Ты не был в Британии пять лет. Долгие пять лет. Ты покинул страну мальчиком, и вот вернулся — мужчиной. Разъярённым мужчиной. Если с ней что-то случится — ты убьёшь к дракловой матери Поттера, Уизли и всю рыжую семейку одним махом. Идиот, с ней уже «что-то случилось». Ты даже не помнишь, как добрался до портключа — этот момент навсегда останется затуманенным в твоей памяти. Вот ты ещё во Франции, бегаешь глазами по строчкам, чувствуя нарастающую панику, и мгновение спустя ты уже в Британии, аппарируешь в холл Св.Мунго. Она не может умереть. Она не умрёт. Затыкаешь истерические вопли в своей голове — ты должен быть собран сейчас. Ты должен увидеть её, убедиться, что она в порядке. Высокое воспитание не мешает тебе прорваться сквозь надоедливый медперсонал — тебе хватает лишь одного взгляда, и дамочки в больничных халатах бросаются врассыпную. Возможно, они заметили зажатую палочку в твоих руках или просто узнали в тебе бывшего осуждённого. Плевать. Ты должен добраться до неё. Тебе уже известен номер её палаты — не зря твой информатор ест свой хлеб, и тебя останавливает лишь мелкий старикашка у двери. Этого хилого волшебника спасает лишь то, что он является целителем, и то, что он, очевидно, не боится твоей ярости. На разговоры нет времени. Тоном, напоминающим скорее животный рык, обещаешь спонсорскую помощь, которая потребуется. Ты согласен даже оплатить открытие нового отделения и закупить оборудование — всё что угодно, только пусть отойдёт от двери. Целитель мягко кивает и даёт тебе всего пять минут. Полмира за пять минут — ты даже на это согласен. Вся твоя ярость улетучивается, стоит только войти в её палату. Ты подходишь тихо, несмело — будто боишься потревожить её сон, хоть и знаешь, что она не спит. Она просто в медикаментозной коме. Авада прошла по касательной, задев лишь — не убив. Но разве этого недостаточно? Разве такой должна была быть ваша встреча? Разве она должна лежать в больничной кровати, без сознания, раненая и одинокая? Где этот придурочный Уизли? Почему он не держит её за руку? Почему не поднимает на ноги всю больницу? Почему? Где все те, кто должен быть рядом? Она такая маленькая. Такая хрупкая. Кудряшки рассыпались по подушке непослушными завитушками. Веснушки всё те же, всё там же, где ты и помнишь. Вот только кожа бледная, и синие венки проступают на тонких запястьях. Твоё сердце болит. Твоя душа плачет кровавыми слезами. Умывается ими. Захлёбывается. Ты касаешься лёгким движением, будто боишься причинить ещё больший вред, её лица. Ты думал, что твои пальцы холодны, но её прохладная кожа обжигает твой лёд. Она будет в порядке, она выберется, она вернётся в этот мир. Потому что если нет — ты никогда не станешь собой прежним. В бессильной растерянности, поглаживая её кожу, тихо шепчешь, умоляя: — Вернись, Гермиона. Прошу, вернись. Не оставляй меня… Скупая слеза прочерчивает дорожку по твоей щеке. Лишь одна слезинка, но знал бы кто, чего она стоит. Пять минут прошло. Ты должен уйти. Но как оставить её? Как уйти, зная, что она останется здесь в одиночестве — в этой холодной палате, в этой больнице, в этом городе, в этом мире? Ты оставил её, а другие не уберегли. Ты виноват не меньше. Не забыв пригрозить целителю, чтобы не проболтался о твоём визите — покидаешь больницу в подавленном состоянии. Обосновываешься в обновлённом Малфой Мэноре. Эльфы знатно постарались, едва узнав о твоём прибытии — хвала Мерлину за магию. Ты вчера посетил своих старых друзей — на протяжении этих лет ты переписывался с ними, они даже навещали тебя во Франции. Но всё же твоё возвращение навело шороху. Панси рыдала в плечо Тео, а Забини лишь недвусмысленно дёргал бровями, глядя на это. Ты прекрасно помнишь, как когда-то Гермиона, бездумно водя пальчиком по твоей обнажённой груди, говорила, что хотела бы когда-нибудь попробовать себя в преподавательстве. О да, ты всегда запоминал её речи. А Блейз Забини так удачно является Главой попечительского совета Хогвартса. И если раньше ты своими действиями потакал всем начинаниям Грейнджер, то после случившегося уже самостоятельно, грубыми действиями подталкиваешь её к принятию решения. Она будет в безопасности, а тебе не придётся задумываться о самоубийстве. Дела улажены, письма отправлены, и она, слава Мерлину, уже выписалась из больницы. Она в порядке. Она не покинула тебя. Уладив в Министерстве дела отца — следуешь в атриум и ищешь взглядом свободный камин. Ну вот и всё — пора бы возвращаться, но что-то не отпускает, противится, останавливает. Увидеть бы её ещё хоть раз. Убедиться, что цвет её лица пришёл в норму, температура нормализировалась, а кудряшки всё так же бесконтрольны. Прикоснуться ещё хотя бы раз. На миг хотя бы почувствовать её кожу — ты уверен, что она шелковистая и мягкая на ощупь. Ведь ты помнишь. Не забывал даже. Чувствуешь, как тебя будто обдаёт тёплым воздухом, и поднимаешь глаза, натыкаясь ни источник этого ощущения. Бойся своих желаний. Она стоит напротив тебя и смотрит прямо в твои глаза. Неотрывно. Упрямо. А ты не можешь оторвать взгляд от неё. Мерлин, между вами метров десять расстояния и пять лет времени. Времени, которое ты провел без неё. Ты даже не жил — просто существовал. Какая же ты красивая, любимая. Она чужая, она не твоя — ты давно утратил право называть её так, но не можешь отказать себе в этой маленькой слабости. Почему она не уходит? Почему стоит? Почему не плюнет тебе под ноги и гордо не удалится? Видит Мерлин, ты заслужил это. Перестань смотреть на неё, идиот. Двигай конечностями — уходи же. Но ты не в силах. Это выше тебя — перестать смотреть на неё. А ведь она не отпускает тебя глазами — будто схватила в железные тиски, да сдавила до крика, до спазма, до боли. Ты чувствуешь своё сердце, которое разгоняется и глухо бьётся там, в темнице твоей грудины. Отмечаешь, как она сжимает руки в кулаки, и видишь блеск в её глазах. Напрягаешься в понимании. И когда она разворачивается к тебе спиной, понимаешь — Гермиона Грейнджер только что догадалась о твоём участии в её жизни. И вопрос времени, когда она потребует объяснений. Портключ во Францию так и остаётся лежать в твоём кабинете. Ты ожидаешь её к сегодняшнему вечеру, так как она должна была уже вернуться из Хогвартса. То, что задавая правильные вопросы, Гермиона получит ответы — не сомневаешься. И хотя ты творил дела чужими руками, в этот раз всплывёт имя Блейза и всё остальное сложится в единую картинку. Ты готов, Драко? Нести ответственность за свои поступки? Готов, ведь нести ответственность для меня равносильно дышать. И когда испуганный эльф сообщает о некой мисс, тормошащей главные врата — ты внутренне собираешься. Всё шло к этому моменту. Все эти пять лет вели в эту библиотеку. Она врывается подобно бладжеру, едва не снеся дверь. Её глаза горят злобным огнем, полыхают обжигающим пламенем. Она замирает на мгновение, смотря на тебя, и ты готов к гневной тираде, применению проклятия, ударам, плевкам… — Раздевайся. А вот к этому ты не готов. Но не собираешься демонстрировать своё удивление. По правде говоря, даже если она прикажет прыгнуть с метлы — ты не откажешь. Звук её голоса обволакивает твоё тело, вызывая отклик, заставляя тянуться к ней всей своей сущностью. Она словно сирена в безмолвном океане — соблазняет, зазывает, приказывает. И ты слепо идёшь за ней. Слепо идёшь на смерть — радуясь. Гермионе Грейнджер не нужно добавлять нотки соблазнения в свой тон — ты сделаешь всё, что она пожелает, и без этого. Она ждёт, и ты демонстративно стягиваешь обувь, рубашку — смотря на неё. Прямым взглядом. Отмечая, как голодно блестят её глаза. Что это значит? Она хочет тебя? Или пытается унизить? Оставшись в одних трусах, смотришь на неё вопросительно, а она, несносная, демонстрирует надменное ожидание. Ну что ж, милая, для меня никогда не было проблемой раздеться для тебя. Стягиваешь бельё и, выпрямившись во весь свой внушительный рост, просто таешь под её взглядом. Именно таешь — твоё заледенелое нутро плавится под лучами её обжигающих глаз. Твой член наливается кровью, и ты не стесняешься того, что она видит твою готовность. Она хочет тебя. Она хочет тебя так, как может хотеть женщина мужчину. Значит ли это…? Нет, не может быть. Через столько лет. Но ведь время не повлияло на твои чувства. Ждёшь её указаний, но она лишь кивает на кушетку, давая понять, что от тебя требуется. Что с ней происходит? Почему она так странно ведёт себя? Ты ложишься и в подозрении пытаешься найти ответы на её лице, но всё тщетно. И когда она перекидывает ногу через твоё тело, опускаясь сверху — ты теряешься вконец. Она не прикасается к тебе, она не разговаривает с тобой, она даже не сняла нижнее бельё. Что ты сделал с ней, Малфой? Больше всего на свете ты хочешь обнять её, но понимаешь — она не позволит. Она пришла, чтобы наказать тебя. Наказать за всю ту грязь, что ты вылил на неё. Ты готов, Драко? Готов вынести боль любимой женщины? Ради неё я готов испытать эту боль, лишь бы ей не пришлось. Это даже не секс — чистая механика, обезличенное скольжение, примитивная физиология. Она быстро подходит к краю и неожиданно брызнувшие слезы пугают тебя настолько, что ты, забывшись, хватаешь её лицо и стираешь влагу со щёк. Ты не в силах выносить её боль, её муки, её слёзы. Это выше тебя. Это твоя вина. — Не плачь, умоляю тебя. Не надо, Гермиона. А она рыдает ещё сильнее, и ты делаешь то, что первым приходит в голову — обхватываешь её тело и вбиваешься со всей силой. Пытаешься таким вот чисто мужским способом отвлечь её от той боли, которую она, несомненно, испытывает прямо сейчас. Боли, которую причинил ей ты, как оказывается. Изливаясь в её тело, сжимаешь в объятиях так крепко, что возможно причиняешь боль. Прислоняешься к её лбу и, прикрыв веки, вдыхаешь её запах. Как же больно дышать тобой, родная. Как мучительно-прекрасно быть с тобой. Если бы ты знала, как я страдаю без тебя. Я будто тонкий лист, сухой, в мелкой сеточке, и меня швыряет в разные стороны, пока не разорвёт в итоге, да так, что не смогу собрать себя воедино… Она вырывается из клетки твоих рук. Она даже не смотрит на тебя. Она направляется к двери. Она покидает тебя. Останови её. Сделай же хоть что-то. И в тот момент, когда она уже практически выходит из библиотеки ты, не сумев удержать ровность тона, просишь: — Останься. Не уходи. Она замирает, так и не повернувшись, и ты быстро натягиваешь брюки на голое тело, оставив болтаться незастёгнутым ремень. Лёгкий поворот головы, тихий голос прошивающий тишину помещения: — Зачем? — Ты знаешь зачем. Так и стоит вполоборота. Продолжает смотреть НЕ на тебя. — Почему ты помогал мне всё это время? — И на этот вопрос ответ тебе известен. Говоришь так специально, знаешь же, что она не любит такие бессмысленные диалоги, но не можешь противиться. Не можешь совладать с желанием удержать её как можно дольше возле себя. Ты устал бороться с собой. Со своими чувствами. Ты бродишь в потёмках, пытаясь найти выход к свету, и не находя, раз за разом натыкаешься на холодные, склизкие стены. Бродишь так долго, будто бы всю жизнь. Чувствуешь, как силы иссякли — ты сдаёшься… Ждёшь главный вопрос. Тот, к которому вы пришли, в конце концов, хоть ты и пытался всеми силами избежать этого. Видит Мерлин, ты очень старался. — Почему ты так поступил со мной? Ни тебе, ни ей не требуется уточнение, о чём именно она спрашивает. Давай же, ответь на простой вопрос, скажи ей. — Я не хотел, чтобы ты была привязана ко мне какими-либо обязательствами, не хотел ставить тебя перед выбором. Я сделал это ради тебя. Она выдыхает так громко, что ты видишь, как колышется её локон. — Не хотел ставить меня перед выбором и решил вообще лишить права выбирать? Какое благородство, Малфой — вполне в твоём духе. Ты молчишь, и она закипает, да так, что ты замечаешь, как краснеет её кожа. Пару мгновений и она резко разворачивается и фурией подлетает к тебе. Она в ярости, её ноздри трепещут, а глаза метают молнии. Она не кричит — шипит, но с каждым звуком её голос повышается, будто слова, вылетевшие из собственного рта, распаляют ярость ещё больше. — Ты просто взял и оторвал кусок меня, бросил под ноги и растоптал. Оставил на полпути и сбежал на целых пять лет, прячась в другой стране. А потом внезапно предстаёшь перед моими глазами, весь такой уверенный в себе, и говоришь, что сделал это ради меня? Да как ты смеешь?! Как ты смеешь?! Ты испугался и, поджав хвост, убежал. Ты сделал это ради себя. ТЫ ПРОСТО ЖАЛКИЙ ТРУС, МАЛФОЙ!!! Жалкий трус. Жалкий трус. Испугался и убежал. Ты хватаешь её за руки и притягиваешь прямо к своему лицу. Глаза в глаза. Только теперь и в твоих полыхает ярость. — Посмотри, кем ты стала сейчас. Посмотри, каких ты высот достигла. Рядом со мной в тот период ты бы зачахла — сама знаешь это. Включи свои хвалёные мозги и пойми же, наконец. Я отказался от себя, наступил на глотку самому себе. Я использовал всю свою смелость, чтобы отказаться от самого дорогого, что было в моей жизни. Отказаться и не запятнать тебя своей репутацией было самым сложным моим решением. Я любил тебя, как сумасшедший, но, несмотря на это — отпустил. На протяжении всех этих лет я продолжал любить и даже не пытался вытравить это чувство из моего организма. Ты можешь обвинять меня в чём угодно, но не смей говорить мне о трусости, поняла? Ты трясёшь её как тряпичную куклу и приходишь в себя только тогда, когда видишь её слёзы, вызванные твоими словами. Выдыхаешь всю злость и ярость. Так же, как и она перед этим. И между вами не остаётся ничего. Ни криков. Ни взаимных обвинений. Пустота. Ещё один женский всхлип, и ты обхватываешь её хрупкую фигурку своими руками. Ты зарываешься в копну кудрявых волос, а твои руки живут своей жизнью — оглаживают её тело, касаются её кожи. Ты чувствуешь, как она обнимает тебя за талию, прижимаясь, и захлёбываешься в этих ощущениях. Слегка отстраняешься и поднимаешь её голову, поглаживая пальцами её влажные щёки. Не плачь, пожалуйста. В её глазах такая уязвимость, такое горе… Ты уже видел этот взгляд — он снится тебе в кошмарах вот уже многие годы. Целуешь её. Утонуть бы, да только ты не в океане. Сгореть бы, да только ты не на костре. Ощущать бы вечно прикосновение этих губ. Срастись с ней. Стать одним целым. Любить. Она отстраняется от тебя и отходит. На мгновение ты испытываешь неконтролируемый страх, что она покинет тебя сейчас — поступит так, как ты когда-то. Но она не уходит. Она убивает тебя другим способом. Разбивает твоё заледенелое нутро вдребезги. Обнажает твою дрожащую суть. Она раздевается. Стягивает с себя дрожащими пальчиками платье, бесформенной кучкой падающее вниз. Что же ты делаешь со мной? Что же ты творишь? Выскальзывает из полуоткрытых туфель на высоком каблуке. Какая же ты маленькая, не подросла даже. Ты стоишь и не двигаешься — возможно и не дышишь. Боишься спугнуть, боишься моргнуть и понять, что это всё плод твоего больного воображения. Она снимает бюстгальтер и, не оставляя себе времени на сомнения, стаскивает трусики. Так вы и стоите друг напротив друга. Запутавшиеся. Уставшие. Истерзанные собственными чувствами. Она смотрит на тебя влажными глазами и тихо говорит: — Ты — мой яд, и ты — моё лекарство. Исцели меня, Драко. Верни меня себе же. Она впервые назвала тебя по имени. Впервые после того злосчастного дня. Ты сломал её. Тогда, в Хогвартсе. Сломал её. Но ведь и себя тоже. Вы оба сломлены. Я буду для тебя тем, кем ты только пожелаешь. Шаг и ты проникаешь в её рот своим языком. Целуешь глубоко. Целуешь неистово. Она дёргает твои брюки, и вы избавляетесь от этого ненужного атрибута одежды. Ты утягиваешь её на пол, чувствуя, как все неровности впиваются в твою спину. Неважно. Важна только она. Она целует каждый участок твоей кожи — куда только может добраться. Скользишь возбуждённым членом по её промежности и замираешь, услышав её шепоток тебе на ухо: — Я хочу быть под тобой. Хочу, чтобы ты был сверху. И ты бы мог возразить, сказать, что ей будет некомфортно на жестком полу. Но, лишь взглянув в её глаза, понимаешь, что это очередной результат твоего творения. Исцели меня, Драко. Бережно переворачиваешь её и нависаешь сверху. Не в силах остановиться, блуждаешь глазами по её телу. Податливая. Открытая. Трепещущая. Одним мощным движением проникаешь в её тело и сразу двигаешься — быстро, рьяно. Трахаешь её так, как когда-то в Хогвартсе. Доказываешь, что скучал по ней, показываешь, что любишь её. Несмотря на время и расстояния. Любишь. И когда она подходит к краю, ты останавливаешься, входя на всю длину, прижимаясь пахом так близко, что не остаётся ни миллиметра между вами. Причёсывая её влажные волосы своими руками, смотришь в глаза и требуешь: — Скажи мне это. Договори фразу до конца. Она сжимает губы и закрывает глаза. Секунда одна. Две. Три. Распахнутые глаза, приоткрытые губы и на выдохе: — Я так сильно люблю тебя, Драко. Вытащить и толкнуться — внутри. Губами к губам — в поцелуе. И когда она царапает кожу на твоих предплечьях, цепляясь за тебя, ты, толкаясь в неё, срывающимся голосом повторяешь: — Ты простишь меня, ты простишь. Не вопрос — утверждение. И сразу, не давая ни минуты на раздумья и сомнения, шепчешь — то, что держал в себе столько лет, то, что жило в тебе, то, что хранило твоё сердце. Хранило без единой надежды, берегло, защищало. Вопреки всему. — Я люблю тебя. И срываешься в пропасть. Она цепляется за тебя, как утопающий за спасательный круг, как волшебник за свою палочку. Не отпускает.Ты ещё не полностью пришёл в себя, но поднимаешься — и так слишком сильно придавил девушку своим весом. Находишь свою рубашку и натягиваешь на её обнаженное тело. На немой вопрос отвечаешь, что спать на полу в библиотеке крайне неудобно. Подхватываешь свою любимую на руки и направляешься в хозяйскую спальню. О том, что ты бродишь голый по особняку, а навстречу могут высыпать эльфы, не беспокоишься. Увидят — их проблемы. Ты здесь хозяин и ты у себя дома. Размещаешь Гермиону на своей кровати и выпутываешь из оков рубашки — тебе необходимо чувствовать её полностью сегодня. Сегодня. Завтра. Всегда. И когда она удобно размещается на твоей груди, понимаешь, что она там, где и должна быть. Там, где её место — возле тебя. Она простит тебя. Простит. И пусть на это понадобится время — ты вернёшь её доверие, сделаешь всё для этого. Ну а сейчас она здесь — с тобой. Она любит тебя. И на сегодняшний день этого достаточно.