Никаких больше монастырей

— Я люблю тебя. Денис распахивает глаза, хватая спёртый воздух ртом. Сердце бешено колотится в ушах, взмокшие волосы липнут ко лбу. Он запускает в них пальцы, хватаясь у корней и до боли оттягивая, утробно подвывая в пустоту на одной ноте. С момента аварии прошёл месяц; хуже месяца в жизни Дениса ещё не было. Даже когда он узнал о диагнозе. Даже когда мама прятала глаза по видеосвязи и тихо плакала в плечо при личной встрече. Доковыляв до балкона, он дрожащими пальцами выудил из пачки предпоследнюю сигарету. Дым и промозглый ноябрьский воздух отрезвили. Денис устало воткнулся лбом в ледяное стекло и опустил слепой взгляд на ночную Москву. Как же он заебался. «Частичная потеря памяти — нормальная реакция на травматические события», — монотонно журчал доктор в больнице. — «Ваш мозг блокирует боль и нервное потрясение, это защитная реакция психики». «Что-то может вернуться». «Может и не вернуться. Главное — постарайтесь окружить себя комфортом и привычной рутиной». Да пошёл ты нахуй, Знайка. С момента аварии прошёл месяц. За этот месяц Денис вернулся к работе, стабильно раз в день ловя себя на треморе рук и бездумном залипании в ближайшую стену. Иногда он проваливался в пустоту настолько глубоко, что секретарше приходилось осторожно кашлять или с шуршанием двигать папки на столе, дабы вернуть его к жизни. Но самое поганое было дома, потому что Титов практически перестал спать. Ему удавалось проваливаться в сон на несколько часов, после чего судороги или вязкие кошмары по сигналу будили его в районе четырёх утра. Смотреть в зеркало было страшно, а выписанные таблетки не помогали даже в самовольно удвоенной дозировке. В итоге Денис отправил упаковку в мусорку, предпочтя периодически заливаться водкой или приезжать в офис раньше семи утра. Ещё рак ушёл. Это был последний пункт из списка «необъяснимая хуйня», с которым Денис не хотел разбираться вообще никаким образом. Ушёл и ушёл, скучать точно не будет. А вот что действительно парило — так это та фраза, с которой он всегда теперь просыпался. Авария, кошмары — при чём тут любовь? Поначалу думалось, что в голове застряли мамины увещевания над постелью в больничной палате, пока валялся без сознания. Вроде логично, но что-то не давало покоя всё равно. Что-то важное, смертельно важное. По дороге в офис Денис купил новую пачку сигарет и затянулся прямо в такси. Неодобрительный взгляд водителя был решительно проигнорирован: дым исправно выдыхался в приоткрытое окно, а без него очередной ранний подъём вывозить было слишком тяжело. Новостная лента пестрила сообщениями об очередной поножовщине, переговорами президентов каких-то там стран, повышением курса доллара и прочей пресной белибердой. Титов скроллил скорее машинально, чтобы хоть чем-то занять осоловевший мозг. Он подавился слюной и закашлялся от неожиданности, когда Фейсбук вдруг в веренице всего этого говна выдал смену статуса у одного из «френдов». Три часа назад: Максим Кольцов покинул рабочее место «Моська.ру» Кольцов. Тот самый парень, с которым они попали в аварию. Денис отупело сверлил взглядом безобидное оповещение, пока глаза не ссохлись и заболели. Между рёбер вдруг так сильно заныло, буквально до тошноты, что пальцы рефлекторно кинули сигарету в окно, а сам он подался к оконной щели, жадно припадая к спасительному колючему воздуху, промозглому и обжигающе холодному. Время в офисе тянулось хуже обычного. Глотая остывший кофе после полудня, Денис медленно крутился на рабочем кресле вокруг своей оси. Мысли то и дело возвращались к Кольцову. Его лицо мутно всплывало в памяти: они были знакомы через много общих рук и пару раз пересекались на каких-то не то днерожденных вечеринках, не то презентациях новинок от мира книг-кино-технологий. Обрывочные воспоминания из поезда казались кадрами фильма, просмотренного в далёком детстве: название вроде знакомое, актёры какие-то проскальзывают в памяти, но что там за синопсис и развязка — хоть убей, хоть в Википедию лезь. Денис обхватил голову руками. Неужели рак забрал с собой процентов сорок серого вещества? Как стервозная бывшая, ей-богу. Писать казалось глупой затеей. Они как были, так и остались старыми дальними знакомыми, главное — живыми после аварии, лишний раз вспоминать о которой вряд ли хотелось. Ну, скорее всего, Максиму. Сам-то Денис нихуя не помнил. И всё же через несколько дней, сидя перед бессмысленно бормочущим телеэкраном, транслирующим какой-то там влог с Ютуба, Титов открыл чат. «Привет, это Денис, сори что так поздно, я просто…» Что просто? Просто чувствую, что сошёл с ума, и вот-вот проснусь в палате с мягкими стенами и связанными руками? «Привет, это Денис. Сори, что так поздно, ты в порядке? Авария там, все дела» Кольцов ответил минут через семь с половиной. «Привет» «Вроде норм, руки ноги целы» Ценная информация. Денис подзавис (снова) над диалогом, не представляя, на кой чёрт вообще пытаться вымучить что-то из этого незнакомого человека. Это что, скрытое чувство вины из-за подсознательной ответственности за инициированную им поездку, обернувшуюся катастрофой? Пока он залипал и старался придумать вежливый, но не слишком заинтересованный ответ, чтобы завершить разговор, пришло новое сообщение. «Слушай, я сам тебе хотел написать вообще» «Чувствую себя долбаёбом каким-то, но» «Я вообще не помню, что произошло, можешь рассказать хотя бы кратко?» Денис поймал себя на неуместно-нервозной улыбке. Ну, хотя бы не он один сходит с ума. Они договорились о встрече в вечер пятницы, который иронично выпал на тринадцатое число. Утро этой самой пятницы началось, по традиции, в четыре утра. Только вот сон, из вязкого плена которого удалось вырваться словно бы в последний момент, неожиданно стал более осмысленным. Денис трясся от холода на морозном воздухе у настежь распахнутого балконного окна, еле попадая сигаретой по губам. Колотило ли его больше от ветра или картинок перед глазами — сказать было трудно. Знакомые какие-то лица девушек, чьи имена он не мог вспомнить. Их ледяные руки, лезущие под футболку — а затем резкая озёрная муть, заливающаяся в рот, нос и глаза, обволакивающая и засасывающая, будто трясина. Так страшно Денису ещё не было, и он пытался кричать и барахтаться, но тщетно — тина и ил проникали всюду, заполняли лёгкие до отказа, до блевоты и слёз, до животного ужаса. И только в самом конце словно бы чьи-то руки рывком выдернули со дна, наружу, к реальности. И в ушах снова зазвучало тихое и уверенное признание. Титов кусал губы, укладывая лохматые волосы перед зеркалом в ванной. Он нервничал, и нервы эти шли откуда-то изнутри, не были никак объяснимы рациональной стороной вопроса. Встреч с малознакомыми людьми в жизни Дениса было больше, чем со знакомыми или близкими — с чего бы тут стрессовать? Однако отражение отсвечивало лихорадочным блеском почти чёрных глаз на осунувшемся, болезненно-сером лице. Да и хуй с ним, в конце концов, не на свидание собирался. Кудрявую максовскую башку он заметил сразу, как вошёл в бар. Внутри снова резко скрутило, как будто ударили с размаху в солнечное сплетение. Денис даже подавился вдохом от неожиданности, но, с силой мотнув головой пару раз, смог с собой справиться. С этим разберётся позже. Может, опять какой-то посттравматический синдром. — Ну привет, журналист. Макс оторвался от телефона, вскинув глаза на опустившегося перед ним на стул человека и запоздало улыбнувшись в ответ. Человека при этом опять перетряхнуло, но он списал это на сквозняк. Сквозняка не было. — Здарова. Разговор поначалу не сильно клеился. Оба смутно ощущали какое-то сомнение, мутность собственных мыслей. Денис про сны рассказывать не спешил: кому захочется раскрывать столь сокровенное едва знакомому встречному. Он успел только извиниться за дурацкую идею поехать в монастырь. — Да брось, — внешне Кольцов выглядел расслабленно и добродушно — на кресле развалился, постукивая пальцем по обивке подлокотника; его настоящий настрой выдавало лишь напряжение, плещущееся в серых глазах. — Твоей вины тут точно нет. Это всё водила. Его я, кстати, помню. Мерзотнейший типок. — И зубы гнилые, — неожиданно для себя выдал Денис, сам от себя одновременно охреневая. До этой секунды он понятия не имел, что там был за водитель. — И зубы гнилые, — подтвердил эхом Макс, внимательно наблюдая за ним с какой-то профессиональной внутренней хваткой. Титов это почувствовал и порадовался тому, что именно в этот момент к ним на стол опустились заказанные напитки. Они осторожничали, словно от любого необдуманного слова какая-то важная схема могла сломаться. Шпионили друг за другом как будто бы втихаря, хотя прекрасно считывали каждую невзначай брошенную уловку. После пары стаканов вискаря первым заебался играть Максим. — Слушай, давай начистоту, — он подвинулся ближе, опираясь локтями на столешницу и доверительно наклоняясь к собеседнику. — Тут что-то неладно. Может быть, нас опоили и случился какой-то жёсткий бэдтрип. Но меня морозит каждую ночь и кошмары снятся. С очень странненьким таким содержанием, как будто я сказок на ночь начитался. Русских народных причём. Денис ощутил, как заполошно ухнуло сердце, а по коже поползли неприятные мурашки. Его затравленный взгляд и побледневшее лицо говорили сами за себя, но Кольцов не торопился с выводами. И Титова не торопил. Денис признался, что его тоже не по-детски колбасит весь месяц. Что трудно сосредоточиться на работе, что последний сон вообще лютый был, с девочками какими-то полузабытыми и озёрами страшными. Что он, вообще-то, знатно заебался и мечтал с кем-то это обсудить. С кем-то, кто реально поймёт, а не как доктор Знайка бы сидел и башкой тряс, про себя записывая тебя в психи. Максим понимал. Они понемногу переписывались, договорились ещё на пару встреч. Пили то элитный алкоголь, то низменный пивчик. Ходили по замерзающей столице вдоль реки или отсиживались в барах. В какой-то из разов Макс рассказал, что уволился, потому что резко полностью потерял интерес к работе. Не к журналистике в целом, а именно к пресловутой Моське. Как будто отрубило что-то, и даже зарплата с небольшой надбавкой за возросшую сосредоточенность перестала радовать. Денис промолчал, но про себя подумал, что и сам к чему-то такому близок. Всё стало каким-то пластиковым, ненастоящим. Пожалуй, кроме этих вот точечных встреч с почти-незнакомцем. Сны начали постепенно длиться до пяти утра и наполняться всё более яркими символическими фантазиями: вешающийся священник, горящий на стене скелет птицы, отрубленные собачьи головы в мешке посреди леса. Денис всё ещё тонул периодически, периодически ему отрубали голову на залитом кровью пеньке. Иногда он горел в бане, а иногда застреливался из ружья. Страшно стало, когда во время случайно оброненной фразы о «новых ночных приколах» спустя три недели после первой их встречи Макс вдруг посмотрел очень серьёзно и даже немного испуганно. — Ден, я тоже всё это видел. Они остановились посреди улицы, и резко стало как будто на пару градусов холоднее. — В смысле «видел»? — напряжённо уточнил Титов, кутаясь в шерстяной шарф от Армани. — В смысле во сне. Мне тоже начало сниться всё это, в подробностях. Обрывками, но так ясно, как будто… ну… Денису показалось, что от ужаса у него волосы на голове начали шевелиться. Он побледнел и медленно осел на ближайшую скамейку. Кольцов молча присел рядом. — Пиздец, — выдохнул он. Денис с ним согласился. — А ты мента в лесу видел? — шёпотом вдруг спросил он, исподлобья поглядывая на Макса. Макс серьёзно кивнул. — А ты видел деда-попугая? Несмотря на то, что обстановка в голове становилась всё тревожнее (учитывая всё более извращённые завихрения снов), на душе у Дениса день ото дня было всё спокойнее. Знать, что ты не ёбнулся (или ёбнулся не в одиночку) — очень успокаивающее. Да и Макс всем своим видом в большинстве случаев транслировал не боязливость ситуации, а иррациональный позитив. Над некоторыми общими снами они даже смогли посмеяться: абсурд, возведённый в состояние гротеска, казался настолько безумным, что становилось уморительно. — Булгаковщина какая-то. Чертовщина. Может, нам в церковь сходить, а, Денчик? Или в монастырь съездить какой? Титов ржал и отмахивался, бормоча сквозь улыбку «нахуй эти ваши пенаты святые, я насмотрелся». Не до смеха стало, когда на четвёртой неделе ему приснился Макс. Макс нависал над ним, загораживая солнце, и выглядел жутко: сосредоточенно, зло и явно до смерти перепугано. Он тряс, давил, ритмично бил по груди и что-то орал в лицо. Денис долго думал, стоит ли рассказывать о таком. До этого они обсуждали только третьи лица, плоды фантазии, никак не связанные с реальностью. А тут уже совсем другое дело. Не хотелось лишний раз пугать и навевать параноидальные настроения, которые и так преследовали наверняка с самого момента аварии. Вопрос отпал сам собой, когда намеченная встреча вдруг отменилась. У Макса нарисовалось собеседование, поэтому было решено отложить культурную попойку на неопределённый срок. Денис почему-то почувствовал неладное, но решил не обращать внимания — взрослые же люди, ну. К тому же у самого работы поднакопилось со сменой серваков и участившимися проверками безопасности. Через два дня ему снова приснился Макс. Они кричали друг на друга, кружась по щиколотку в грязи на просёлочной дороге. Пихались от обиды, как дети. Прожигали друг друга взглядами, хоть и чувствовалось, что это всё херня собачья — так, пар выпустить. Потом разошлись по разным углам ринга: Макс — в лес, догонять безымянную девушку, а Денис — в автомобиль, брошенный на обочине. «Слишком реалистично», — думалось возле окна, по традиции с сигой в стучащих от холода зубах. Всё это было чересчур, и голова дымилась от вопросов, хотя одновременно теплилось ощущение невесть откуда взявшегося облегчения. Как будто с каждым новым сном всё шире приоткрывался наглухо запертый прежде чулан с трухой, плесенью и чьими-то стухшими скелетами. «Ну как собеседование?» Макс был в сети несколько часов назад. Скоро должен был проснуться — расписание кошмаров у них примерно совпадало. Почему-то очень нужно было написать: Кольцов был странным человеком, слишком беспечным и простым на первый взгляд, но на деле глубоким и каким-то поцарапанным, потрёпанным, потерянным не меньше самого Дениса. К нему тянуло, о нём думалось, и встречи быстро стали какими-то маяками в темноте, от которых и до которых хотелось выживать. Потушив сигарету, Титов пошёл заваривать себе кофе. Мозаика всё никак не складывалась, хотя мозг подкидывал уже столько кусочков, что хоть задницей жуй. Макс ответил спустя сутки. «Норм, надеюсь, перезвонят» Денис, напрягавшийся из-за молчания фоново весь прошедший день, напрягся ещё больше. Чувствовал себя глупо, но всё же спросил: «Всё в порядке?» Макс вышел из сети. Его руки согревали и дарили покой. Они целовались за домом ночью, как школьники, лихорадочно цепляясь друг за друга, как утопающий за соломинку. Денис жался к широкой груди, подтягиваясь за чужие плечи, вставая на носочки, чтобы быть ближе, выше, чтобы целовать ещё отчаяннее, пока в лёгких не закончится воздух. Макс сжимал в объятиях крепко, одной рукой притягивая за затылок, направляя, а второй придерживая за талию — чтоб не грохнулся от переизбытка чувств. — Долбаёб, — шептал Кольцов на ухо, выцеловывая чувствительный изгиб шеи и прихватывая зубами мочку. — Ещё раз без меня сунешься куда-нибудь, я тебя сам убью. Чтобы другим не досталось. Денис хрипло и по-дурацки счастливо рассмеялся, запрокидывая голову, обнажая горло и подставляясь под ласку, плавясь под умелыми руками и губами, притираясь поближе и всячески выпрашивая больше. Обоим было жарко и до одури хорошо. Денис очнулся от сна в поту и с полувставшим членом. Пиздец, пиздец, пиздец. Взяв себе день на размышления, Титов с головой ушёл в работу. Цифры и коды хорошо очищают голову, особенно когда долбишься в них с завидным остервенением. И всё равно в какой-то момент перед глазами вставали упрямые картинки, рождающие миллиарды вопросов к самому себе и степени своей вменяемости. Что это за сны такие? Откуда они берутся? Это игра подсознания, которое опережает активный разум? Неужели симпатия к Максу конвертируется таким вот ебанутым образом? Денис вообще-то ещё не успел в реальности проникнуться ей настолько, чтобы задуматься о новой плоскости их с Максом взаимоотношений. Но как же во сне было хорошо… Бля, Денис, соберись. Возьми себя в руки. Тебе не пятнадцать. Кольцов ответил ближе к ночи. «Я не знаю, Ден» Денис оставил сообщение прочитанным и не отвеченным, провалившись в сон где-то на середине тяжёлых раздумий. Их звали Катя, Эля и Соня. Катя кормила его таблетками во время приступов и долго-долго баюкала больную голову на своих коленях. Эля ночью глотала с ним водку, ведя долгие тихие разговоры про жизненную несправедливость и весь пиздец, который с ними случился. Сонечка привела его к богу, целовала в больные глаза и прижималась доверчиво, открыв свою самую сокровенную тайну в виде воскресшей сестры. Они все остались там. Когда Хозяин вскрыл карты, Денис вскрыл ему горло, пока Соня держала голову. А потом они рванули в озеро. Денис проснулся в девять тридцать одну. Он плакал навзрыд, как ребёнок, размазывая слёзы кулаком по щекам, выл в подушку и дубасил матрас кулаками. Они все остались там. «Они все остались там» Макс ответил через две минуты. «Сегодня на Патриарших в восемь вечера» Кольцов в тёплом пальто возвышался возле пруда как статуя. Суровая и очень печальная. Денис подошёл сбоку, встав рядом и тоже устремив долгий взгляд на водную гладь. — Это какой-то пиздец, — нарушил молчание Макс, не отрываясь от пруда. Денис согласно шмыгнул носом. — Прости, что игнорил. Когда всё это начало появляться, я не знал, куда себя деть и что делать вообще. Боялся рассказывать, потому что надеялся, что эта шиза будет только меня донимать. Что этого всего ты уже не увидишь. Денис почувствовал, как к горлу снова подступает комок. Он развернулся к Кольцову и просто ткнулся в его плечо, пряча горячие слёзы в лацкане чужого пальто. — Денчик, ну что ты, — Макс сразу обнял в ответ, отгораживая руками от всего мира, кутая в своё пальто и окружая теплом. Он устроил подбородок на денисовой макушке, тихо покачиваясь из стороны в сторону. Баюкая, как Катя когда-то. — Выходит, не бэдтрип, — произнёс он чуть погодя задумчиво, продолжая мягко гладить взъерошенные волосы и спину. — И что делать с этим — непонятно. Я вспомнил, кстати, как место называлось. — Топи, — просипел Денис откуда-то снизу. — Верно. В Гугле значатся как «заброшенный населённый пункт, деревня». И завод там этот есть, только тоже давно закрытый. Никаких баб Нюр и Хозяев. Они нарезали круги по холодной ночной Москве, обходя стороной неоновый свет барных вывесок и бьющие по мозгам биты ночных клубов. Шли плечом к плечу, кутаясь в поднятые воротники пальто и перебрасываясь редкими соображениями на тот или иной счёт. Проветривали головы, успокаивались. — Макс, — тихо позвал в какой-то момент Титов, медленно притормаживая возле попавшейся на пути скамейки. — Можешь у меня сегодня остаться? Кольцов глянул сверху с удивлением. — Пожалуйста. — Да не вопрос, — журналист слегка растерянно почесал щетину, обдумывая, как бы сперва добраться до своих шмоток, чтобы с работы хотя бы переодеться и зубную щётку прихватить. Договорились встретиться в квартире Дениса через пару часов (с запасом на всякий пожарный, пробки же). Денис был очень благодарен. Жутко не хотелось оставаться наедине с очередной ночью — очередным долгим кошмаром, который обещал выпотрошить всё нутро. Он сходил в горячий-горячий душ, заварил чай и в старой растянутой футболке уселся ждать на кухне. Макс приехал скоро, захватив полупустой рюкзак и полупустую бутылку любимого виски. К чаю подошло замечательно. Медленно, но верно разговор потёк живее и проще. В полумраке, освещаемом лишь тусклым торшером, они чувствовали себя последними выжившими на земле. Денис заметил, как косой неуклюжий свет красиво очерчивает профиль Кольцова: путается в выгоревших кудряшках, гладит прямой нос, оседает на высоких скулах. Захотелось проследить этот путь собственными пальцами. Пару раз он ловил на себе зеркальный долгий взгляд тёмных от сумрака глаз, всегда внимательных и немного печальных. — Ну что, Дениска-редиска? Пойдём спать, — телефон показывал половину второго ночи, было и впрямь пора. От прозвища, кстати, что-то приятно кольнуло в районе сердца. Кутаясь в одеяло, Титов слышал, как в гостиной возится двухметровое тело. Впервые было не страшно закрывать глаза: ощущение, что в случае чего есть шанс позвать на помощь и таковую получить, согревало изнутри. Топи. Отравленная вода, песчаный берег, пустой и ничуть не святой монастырь, баба Нюра, баня, пропавшая Катя. Кровь из носа не раз и не два. Косые взгляды Макса на Дениса, косые взгляды Дениса на Арину. Исчезнувшая Эля. Набожная Сонечка. Приступы бешенства, приступы боли, приступы безумия, галлюцинаций, разговоры с попугаем, ядовитые еда и воздух. Купания в озере, ссоры, постоянно сбитые коленки и ладони. Хозяин, его сын, его свита, его мент. Двустволка и леопардовая шуба. И посреди всего этого — Макс, единственный трезвенник, одержимый разве что желанием разобраться и починить: гиблое место, компанию, сломанную табуретку и его, Дениса, голову. Макс, с которым можно и водки дёрнуть в шесть утра, и разораться посреди двора, и разрыдаться от бессилия в плечо. А потом как-то ночью жаться ближе, ещё ближе, до тесноты, немоготы, прячась от всех и всего, держаться как за последнюю надежду на спасение и прощение за все грехи. И целоваться — сначала отчаянно, как в последний раз, а потом и нежно, и нетерпеливо, и медленно, и горько. Крепко держать за руку. Особенно когда страшно, когда нет никакого просвета под тучами и перед Хозяином. Из машины, из озера, из болотной этой тины Дениса вытащил именно бледный и охуевший от жизни Кольцов. Откачал, заставил выблевать всю воду, а потом тряс как куклу и всё повторял: домой пошли. Пошли домой, Дениска. Пора нам. Домой, домой, обратно. Уже можно. Ты только держись, уже всё позади. Уже всё. Это его веры на двоих хватило, чтобы вернуться обратно. Это всё он. «Я люблю тебя. Я тебя люблю. Пожалуйста, вернись со мной. Я один не пойду, Дениска. Дыши, блять. Я люблю тебя, больше жизни люблю. Ты только дыши». Титов закрыл глаза. И открыл уже под вой сирен скорой помощи. Он не мог двигаться, дёргался конвульсивно только палец на правой руке. Потом тряска по кочкам в брюхе машины, пока напряжённые доктора колдовали над приборами. А потом палата — чистая и тихая, светлая. И мама рядом сидит. Ещё раз открыв глаза, Денис уже знал, что Макс будет лежать рядом. — Пиздец, — ставшая негласным паролем реплика прозвучала хрипло. Кольцов в ответ только в темноте нашёл его, денисову, руку. И крепко сжал — как всегда. — Так это был ты. Всё это время. Ты знал? — Узнал чуть пораньше тебя. Неделю назад где-то. — Вот придурок, — устало откинувшись на подушку, но не отпуская чужую ладонь, Денис глубоко вздохнул. — А сказать не мог? — Ну а как ты, блять, это себе представлял? «Слушай, бро, тут дело такое, мне помимо отрезанных собачьих бошек тут ещё снится как мы сосёмся на крыльце. Ну и, кажется, спас я тебя маленько, потому что Топи эти ебучие никакая не галлюцинация походу»? Повисла тишина. А потом оба одновременно заржали — от стресса, посттравматического шока и облегчения, что всё, это финальная стадия, ёбаный занавес. Туше. — Пиздец, Макс, — всё ещё хрипя и полуистерически посмеиваясь, Денис развернулся к соседу. — Так я, оказывается, по тебе скучал страшно. Ещё до того, как всё это увидел. Кольцов сгрёб его в медвежьи объятия. Родные такие, крепкие. Денис будто забрёл в давно забытый дом: так тепло и защищённо вдруг стало от любимого запаха волос и кожи, тесноты и жара чужих рук. — Так долго тебя ждал, — пробормотал куда-то в волосы Макс. — А я… я тоже тебя люблю, походу, кстати. Ну, если сложить всё что было там и случилось здесь… — Да заткнись ты уже, долбаёб. Никаких больше монастырей. Сам утоплю, если что.