Снова в... школу

— Ты знаешь, что у нас в классе будет новенький? — с интересом спрашивает Райк. Хансу глубоко безразлично. Точнее, было бы безразлично, но он боится. Он и так боится возвращаться в школу — старшеклассники жестоки. Ханс совсем не хочет попадаться на глаза людям. Родители и психолог считают, что он должен привыкать снова жить в социуме, что нельзя прятаться и замыкаться в себе. А Ханс чувствует себя уродом. Он не хочет, чтобы его видели… таким. А теперь ещё и кто-то новый. А ещё в прошлом году самой большой проблемой казалось то, что Райк, Райнхард Харденберг, его одноклассник и лучший друг, привлекает его больше, чем девчонки. Райк красивый — льняные волосы, голубые глаза с особенным, только ему свойственным мечтательным выражением, правильные черты. Конечно, Ханс боялся сказать что-то Райку, он просто тайком постоянно рассматривал его, косился в раздевалке после физкультуры, запоминал наклон головы на уроках. Очень хотелось касаться его везде, провести рукой по мышцам пресса, прижать к себе… подростковые фантазии Ханса пугали его самого и дальше не заходили. Райк был его другом, и потерять его совсем не хотелось. Он оказался и правда хорошим другом, из тех, кто не бросает в беде. — Новенький? — спрашивает Ханс, делая вид, что не боится. — Откуда он? — Из России, кажется, — отвечает Райк. — Похоже, он плохо знает немецкий, хотя какие-то тесты, конечно, должен был сдать. Типа, мы должны помочь ему адаптироваться и всё такое… — Слушай, Райк, — обрывает его Ханс. — Если ты думаешь, что я буду чувствовать себя меньшим уродом, помогая какому-то придурку адаптироваться в новой стране, то это так не работает! Он выучит язык и станет как все, проблема, тоже мне! А я никогда не буду как все, неужели не ясно?! Учиться пользоваться протезом вместо правой руки и так тяжело, а когда одноклассники и учителя будут наблюдать, словно за зверушкой в зоопарке, это и вовсе станет невыносимо. — Да плевать мне, как он будет адаптироваться, — Райк обиженно пожимает плечами. — Пусть сам разбирается!

***

На первый урок новенький гордо опаздывает. На лице этого парня написано превосходство над жалким быдлом, а судя по одежде — чёрной футболке с белым волком, воющим на луну, рваным чёрным джинсам, ремню с заклёпками и перчаткам без пальцев — он претендует на звание школьного «бэдбоя». — Меня зовут Фома, — представляется он новым одноклассникам и зловеще усмехается. — Для России это имя тоже странное, но мой предыдущий класс запомнил! После этого Фома, не снимая наушников, с видом победителя удаляется на заднюю парту у окна, после чего демонстративно перестаёт обращать своё драгоценное внимание как на одноклассников, так и на учителя. Туда хотел сесть Ханс, но Райк уговорил его не прятаться. Ханс даже благодарен этому Фоме — отвлёк одноклассников. Теперь им будет кого задирать, нечего было вести себя так вызывающе! Впрочем, девчонки, оказывается, сочли этого придурка сексуальным. Глупые — чего в нём хорошего? Серые глаза, тёмно-русые волосы — он даже близко не так красив, как Райк. В целом серость, если бы не вызывающее поведение. Хотя, кажется, он довольно спортивный и ловкий, но… Школьные будни ужасны. На самом деле, над Хансом особо никто не издевается, как он боялся, но жалость или пренебрежение чуть ли не хуже прямых насмешек. С ним по-прежнему общается только Райк, а ещё школьный психолог, к которому приходится ходить. Ханс по-прежнему боится кому-то сказать, что ему нравятся мальчики. Теперь он вообще думает, что никто никогда не захочет с ним встречаться. Если бы у него были обе руки на месте и не было шрамов на лице… Райк слишком красивый для него… Поэтому Ханс раз за разом повторяет психологу, как ему снится в кошмарах та авария, один раз даже придумывает от и до кошмар, в котором его калечит огромный волк-оборотень, но ни слова не говорит, что ему снится Райк. В человеческом обличье у волка-оборотня почему-то серые глаза. Райк иногда пишет стихи и рассказы. Хансу они очень нравятся — странные, жутковатые и… волшебные, он гордится тем, что Райк показывает их лишь ему. Как будто у них есть общая тайна, что-то, принадлежащее лишь им двоим. Это оттуда он взял волка-оборотня. — Хочу попробоваться в школьную команду, — как-то на перерыве говорит Райк. У Ханса обрывается сердце — у Райка, если его возьмут, совсем не останется времени с ним общаться, да и вообще, появятся более популярные друзья. Ханс заранее ревнует и чувствует себя брошенным. — Школьный спорт — для полных дебилов, — раздаётся нахальный голос за их спинами. — Сам ты дебил, — разворачивается Райк к стоящему у него за плечом скрестив на груди руки Фоме. — Тебя всё равно не возьмут в команду — ты же русский, не можешь играть в футбол! На хрена ты вообще перевёлся? Всем мешаешь! Фома уже успел достать весь класс — русский совершенно неадекватен, агрессивен, но не переступает ту грань, за которой следует отчисление. Многие преподаватели вообще видят в нём умного и способного мальчика со сложной судьбой. И что у него такого сложного? Райка он давно бесит, но раньше повода сцепиться лично не случалось — наверное, потому, что друг боялся привлечь внимание неадеквата к постоянно находившемуся рядом Хансу. — Да? — парень усмехается. — Ты-то только и делаешь, что бегаешь за этим вечно ноющим гомиком, Харденберг… — Райк, не надо, он того не стоит! — пытается остановить друга Ханс, но тот вскакивает и успевает съездить русскому по ухмыляющейся морде, прежде чем тот, коротко, без замаха, бьет его поддых, но Райк, перед тем как упасть, ударом в колено ухитряется сбить его с ног, и они катятся по полу, сцепившись, как взбешённые звери. Ханс пытается их растащить. Их вызывают к директору, подобное поведение недопустимо. Теперь у Райка подбит глаз, а у русского разбита губа, но больше всего Ханс боится, что Райка могут отчислить. И ещё эти слова русского, из-за которых они сцепились… Ханс в панике, намного в большей панике, чем нацепивший невозмутимую маску Райк. — Не бойся, — Фома вдруг подмигивает. На его лице совсем нет издевательского выражения, а взгляд серых глаз, оказывается, может быть не отталкивающе-холодным, а мягким, словно туман. — Если что, исключат меня, а не твоего друга. Их не исключают, но заставляют в качестве исправления отработать определённое количество часов во благо школы. Ханс помогает на добровольных началах. — В моём детдоме, определенно, было хуже, — признаётся Фома немного позже, когда Райк уже абсолютно замучен уборкой. — Надо сказать, в этой-вашей-Германии есть плюсы. Права человека, всё такое. В тот момент Ханс не спрашивает, почему Фома оказался в детдоме. Но потом он не раз вспоминает эти слова. Он вообще слишком много думает о Фоме. Интересно, что случилось с его родителями и сколько лет ему было?.. Внезапно, Райк тоже часто о нём говорит — у них нашлись общие интересы, теперь они иногда проводят время вместе — курят за школой в основном. Ханс даже не обращает внимание, когда русский стал постоянно маячить в их компании, а потом стало поздно что-то делать. А ещё обоих парней всё-таки взяли в школьную команду. Ханс почему-то ревнует, когда думает, что они вместе ходят в душ, хотя чего в этом такого?

***

— Да ты прямо тринадцатилетняя девочка, пишущая слэш! — усмехается Фома, по своему обыкновению подкравшийся со спины и случайно услышавший обсуждение нового стихотворения Харденберга. В последнее время Райк редко этим занимается — всё время на тренировках. — Да шучу, шучу, ты, по ходу, талантлив! Ты не думал положить на музыку? — он чешет в затылке, впервые выглядит неуверенным. — Я умею играть на гитаре… и петь… немного. Под репетицию приспособили гараж родителей Райка — у его отца проблемы с алкоголем, из-за чего его вечно нет дома. Фома, как оказалось, скромничал — играет он относительно неплохо. Ханс никак не может отлипнуть от того, как он касается гитарного грифа. И голос... да, действительно, может, Фома не так хорошо поёт с точки зрения педагогов, но его голос с лёгкой хрипотцой цепляет. Его хочется слушать снова и снова. Плохо одно — Райк с Фомой выбились в популярные старшеклассники, естественно, вокруг них много девушек. А ещё Ханс опять оказывается один.