Рыцарь Безмолвного озера

Ланселот окончательно понял, насколько Персиваль оказалась щедра, когда в его покои проник третий за сутки и, казалось, последний на сегодня посетитель. Из нежданных и незваных. Он не знал этого человека. Буквально — человека. Невысокий старик, кутавшийся в старые мешковатые тряпки оказался лекарем и, немного, чародеем. Как Мерлина, нынче коротавшая дни в запертой и никому, кроме короля, недоступной башне. Только старческие чудеса не приводили в мир чужеземцев, способных узурпировать трон великого королевства. Силы лекаря-чародея оказались невелики, но достаточны, чтобы вытащить его из постели. Старик не мог исцелить его мгновенно, но он способен был уменьшить боль и слабость. И он, выяснилось, был не так брезглив, как главный дворцовый врач. Лекарь не оставил без внимания ни одной его травмы, и после нормальной, тщательной перевязки Ланселоту стало немного лучше. Немного легче, когда все раны тела очистили от грязи. Потом они перебрались из душной, заполненной запахом болезни и крови спальни в центральную часть рыцарских покоев. Старик настоял — в грязной постели, при спёртом воздухе можно было и до смерти долечиться. Ланселот послушался. Он едва держался на ногах, но упрямства и стойкости ему хватило, чтобы добраться до ближайших кресел. Тугие повязки сковывали движения. Та, что на груди — стягивала рёбра и мешала дышать свободно. В кресло Ланселот почти упал, ослабев, и долго, медленно и поверхностно, дышал, восстанавливая дыхание. За ним наблюдали. Он чувствовал на себе хмурый, тяжёлый взгляд человеческого старика. И разлепил веки сразу, как пришёл в себя хотя бы немного. Встретился взглядом с голубыми — прозрачными, как горный хрусталь — глазами. — Позволь, юноша, я теперь осмотрю твоё лицо, — ответил старик на немой вопрос и после короткого смиренного кивка протянул к нему руки. Влажные от мытья пальцы легли на его щёки. Ногти скользнули сквозь шерсть, чуть-чуть царапнули нежную, здесь — нежную, кожу, и морщинистые ладони крепко, не болезненно, но так, чтобы лекарю было удобно, обхватили лицо. Он большими пальцами коснулся губ — жестом потребовал раскрыть рот и, сильно надавив на нижнюю челюсть, заставил замереть в одном положении. Ланселот терпел. Но отвёл взгляд в сторону, лишь бы не видеть удивление в чужих глазах. Впился когтями в подлокотники кресла — потому что неприятно, неудобно и… неспособный нормально сглотнуть, медленно но верно он начинал давиться собственной слюной. — Клыки хорошо удалены, — тем временем пробормотал старик тихим, доброжелательным голосом. — Боль и воспаление ослабнут через несколько дней. Сможешь жевать без неприятных ощущений, возможно, к следующему пиру. Он говорил так подробно о каждой ране. Ланселот его слушал лишь до момента, когда становилось ясно, что очередная травма в целом его жизни не грозила. Рыцарь нахмурился, заметив, как вдруг сухонькая рука лекаря потянулась к связке инструментов в кожаном поясном кармане. Из него старик вытянул странные ножницы, сверкнувшие в неровном свете свечей короткими, но бритвенно острыми даже на первый взгляд лезвиями. И поднёс этот инструмент прямо к его лицу. Попросил потерпеть и не дёргаться. Ланселот терпел — разорвал когтями дорогую обивку кресла и, жмуря глаза, глухо замычал, пока старик срезал с него тонкие лоскутья плоти, оставшиеся от неловко и небрежно отсечённого языка. Кажется, в одно мгновение он потерял сознание. Потому что, когда рассудок прояснился, никто уже не щёлкал острым во рту. Внутри горело, словно его заставили зажевать раскалённый уголь... однако боль уже стремительно стихала. В глазах стояли холодные слёзы, которые Ланселот тут же недовольно сморгнул. Машинально он закрыл ладонью рот… и только потом понял, что снова видит обоими глазами. Второй — тот, что был вчера спрятан под повязкой как безнадёжно ушибленный, — оказался зрячим почти настолько же, насколько и полностью целый. Лишь картинка перед ним была слегка размыта и размазана, словно виделась сквозь мутное влажное стекло. — Сильно тебя ушибли по голове, — произнёс старик, когда Ланселот справился с чувствами, и вложил в его руки тяжёлую чашу с прохладным, парующим свежестью настоем. — Не бойся, как кровь сойдёт, зрение вернётся какое было. Или худшее, но ненамного. Он усмехнулся в усы добродушно, когда увидел очередной — теперь понятливый — кивок. Дальше он оставался рядом лишь чтобы проследить, как Ланселот допьёт настой. Старик подсказывал, как держаться, чтобы не замочить подбородок и грудь, и как запрокидывать голову, чтобы сглатывать и не захлёбываться. Ланселот понял принцип не сразу. Ему было неудобно, непривычно и до сих пор больно - всё это не добавляло скорости к обучению. Но под конец, когда настой почти закончился, он что-то запомнил. Как минимум то, что отсутствие языка создаст ему проблемы не только в общении. И то, что он благодарен старому лекарю за помощь. Всестороннюю помощь. Они уже прощались, скомкано и неуклюже, когда день решил преподнести ещё один, последний к последнему, сюрприз. Его разум медленно отключался, перегруженный чувствами и впечатлениями. Но стоило грохнуть дверям в его покои и лишь мелькнуть безвольному белому телу перед глазами, как Ланселот резко пришёл в себя. Он почти вскочил, но старик, не успевший вовремя уйти, удержал его на месте. — Не стоило даже сомневаться в вашей стойкости, сэр Ланселот, — кивнув в подчёркнуто вежливом приветствии, произнёс решивший пополнить список нежданных гостей король. За его спиной маячили фигуры пары советников, взъерошенных, как вымоченные ливнем старые совы. И сэр Гавейн, с видом максимально непричастным привалившийся к створке ближайшей двери спиной. Ланселот обвёл их всех взглядом, привычно оценивая обстановку, и всё-таки с трудом обмяк в кресле вновь. Лекарь, заметно выдохнув и расслабившись, убрал руку с его груди. — …и разумности. В некотором роде, — добавил, проследив все их жесты, сэр Артур. В следующий момент он отпустил из когтей железной перчатки загривок едва ли находившегося в сознании ежонка. Мальчишка осел на колени, толком не падая, но и не подавая явных признаков жизни. Взгляд Ланселота, игнорируя фигуру короля и… «хозяина», прикипел к маленькой израненной фигурке. Она не шевелилась. Он сам окаменел всем телом и даже, возможно, забыл про дыхание, пока искал хоть какой-нибудь признак, что его сын всё ещё жив. Галахад был окровавлен. Побит. Его доспех - изрезан и местами погнут, отсечена часть игл и потерян где-то, видимо - на дуэльном поле, меч. Но он не выглядел раненым смертельно. Не должен был быть убит королём, ведь… Пристальный взгляд заметил движение чужой груди в момент. Он ещё дышит. Мелко и едва видно, но — дышит. Он всё ещё жив. И это значит… …значит теперь Ланселот должен был узнать, что его сын натворил и как им придётся за это ответить.