Сегодня можно все

      Арсению можно.       Ему можно пить вино из горла, бить посуду, орать матом посреди людной улицы. Ему можно покупать кисти и краски, рисовать уродливые лица на стенах, включать громко музыку, танцевать на испачканных краской газетах. Ему можно сидеть на холодном полу, есть мороженое зимой, ходить по газонам. Ему можно все. Арсений это знает.       Он знает это, когда бежит по незнакомому двору, залетает в первый попавшийся подъезд, когда несется по лестнице вверх. До конца. Пока не заканчиваются ступеньки, и пока он не падает на пыльный пол чердака.       Оторвался.       Ему можно было перехватывать чужую бабу в клубе, можно было дразнить «обладателя» бабы, можно было убегать от него и можно было побеждать.       Сегодня можно все. Потому что завтра может не случится.       Потому что «Позавчера, 12 сентября, Марию Георгиевну Филатову нашли зарезанной в своей квартире. Как выяснило следствие убийцей был ее муж», потому что «Сегодня студент Анатолий Кирсанов совершил самоубийство. В предсмертной записке, найденной подле тела, было написано, что последние два месяца молодой человек подвергался шантажу». Потому что Арсений сам пишет эти статьи. Он ходит в участок, ему рассказывают последние случаи смертей, он опрашивает свидетелей и видит испуганные и непонимающие лица, к нему приходят знакомые погибших, и он видит слезы и трясущиеся руки. Он ненавидит каждую написанную им строчку.       Он ненавидит чужие страданья, он ненавидит свои пальцы, набирающие дату случившегося на компьютере, он ненавидит этот город. Этот гнилой город, который все привыкли звать Северной столицей. Где только свернешь с Невского проспекта, сразу пистолет к виску, сразу «Деньги, или говорим по-другому», сразу «Был убит такого-то числа в подворотне такого-то переулка». Он знает, что завтра может не случиться. Поэтому сегодня можно все.       Арсений, тяжело дыша, переворачивается на спину. Рубашка в пыли, но ему все равно. Он закуривает, глядя на разводы плесени на потолке. Он счастлив.       Арсений кидает окурок на пол, тушит его носком черного кеда и едет по перилам вниз. Он чувствует, как от скольжения по железу нагревается кожа под джинсами, но терпит. Терпит ради полета, ради того, чтоб доказать этой лестнице и этим перилам, что ему можно. И падает коленями на лестничную клетку третьего этажа.

***

      Его рассматривает парень, стоящий у окна с сигаретой. Удивленный. Арсений видит это в своей буйной радости. Видит лицо парня, видит серо-зеленые глаза, видит руку с побрякушками на запястье и сигаретой в пальцах. А еще он видит «Принял таблетки, вернувшись домой», он видит «Подвергался насилию со стороны жены». Он ненавидит это.       Парень мнется, возможно ему неловко, возможно он считает нужным заговорить. Арсению все равно. Он садится на пол, прислоняется спиной к перилам и тоже вытаскивает сигарету. Пусть этот незнакомец думает что угодно. Сейчас он хочет курить вместе. И он это делает.

***

― Вы… не ушиблись?       Арсений усмехается глупой попытке начать разговор. «Вскрыл вены, запершись в ванной». Он снова смотрит на браслетное недоразумение, на проступающие синие полоски на запястье, представляет нож. Канцелярский, с тонким лезвием, которое проходится прямо под браслетом из деревянных бусин. И железо пачкается в крови. Когда-нибудь незнакомец окажется перед ним. Холодным телом на столе, запивающим коньяком рассказ посетителем ― все равно. Арсений точка преткновения.       Ему хочется кричать на парня, сказать какую-нибудь ерунду, чтобы тот знал, что он счастлив, что у него все хорошо. Честно все хорошо. И никакие слезы, никакие траурные одежды, сколько бы их не было в комнате, никакие двухметровые нытики ему не помешают. Пусть приходят. Пусть жалуются. Он счастлив. ― Ты… ты похож на фикус, знаешь ты это? ― Арсений встает и тушит окурок об подоконник, ― и даже если ты придешь, или приедешь вперед ногами, я снова это скажу

***

      И он приходит.       Приходит, когда Арсений молча, поджав губы, бьет по клавишам. И это уже не тот Арсений. У него в висках стучат слова женщины, сидящей на диване подле, а где-то внутри крутится осознание чужого горя. Осознание страшного, которое Арсений слышал сотни раз, и больше не хочет. Это превышает норму человека. Это "его больше нет". ― Я вернулась через два часа, а там в квартире он. Лежит. Нашел бабушкино снотворное и принял. Ему было почти 14, мы столько не успели… ― Женщина дрожит и закрывает лицо подолом черной юбки.       В мире стало на одного человека меньше. И Арсений об этом напишет. И Арсения самого станет меньше, потому что он отдает себя этим людям, которые ютятся здесь на диванчике, потеряв что-то дорогое. Им нужно помочь восполнить это дорогое и предложить хотя бы себя. И он предлагает. И они берут. И это «себя» исчезает потихоньку. И Арсений пытается жить, пока оно не закончилось совсем. Поэтому ему все можно. ― Спасибо за рассказ, мене очень жаль. Правда очень. Я надеюсь, вы справитесь и перешагнете, я действительно очень надеюсь. И он провожает женщину до двери. На сегодня он выжат, нужно запереть эту чертову комнату, отдышаться и убежать. Бежать пока хватит сил, потом сесть на метро, ни с кем не говорить и выйти где-нибудь у залива. Встать у самой воды и кричать на море. Кричать, ругаться, рассказывать морю об этом глупом мальчишке, который принял таблетки, пинать волны и опять кричать. И тогда снова почувствовать себя живим. Понять, что не умер, не отдал последнюю душу матери в черной юбке. Но нет.       Гость, парень с подъезда все еще стоит в дверях. Лохматый, в фиолетовой кофте и браслетах. Он живой. Наконец-то хоть кто-то живой. Не пустой внутри, не сломленный горем, а живой и целый. Арсений использует его вместо моря, чтобы тоже встать. ― Аааа, ты? Я надеюсь, никто не помер? И я надеюсь, ты принес шоколада к чаю? Не с начинкой хоть? Хуже, чем шоколад с начинкой может быть только прыгание с крыши. ― Он старается быть таким, как в подъезде, старается в юмор даже, отодвигая и сбрасывая куда-то в выгребную яму сознания рассказ посетительницы. В яме много таких темных булыжников. Только вот она все не выгребается. Так и лежат. ― Нет. Молочный с орехами, ― парень улыбается и снимает рюкзак, а Арсений чувствует, что незнакомец действительно может заменить море. Но на него можно даже не кричать. Смотреть и слушать. ― Ты, кстати, не хочешь спросить логичные вопросы? Например, как я тебя нашел, или как меня зовут.       А Арсений не хочет. Он занят улыбкой и смехом в голосе. Это ему нужно гораздо больше имени и причины визита. Неужели, все люди, не таскающие за собой большого горя… такие? Арсений слишком давно их не видел, а оказывается, они были ему необходимы. ― Ну если ты так хочешь, то как тебя зовут? И нафиг ты приперся? И как ты меня нашел? ― Он наконец-то искренне улыбается в ответ. Хочется смеяться и прыгать по комнате, задевая головой хрусталики на люстре. Как же это знакомо, и как же хорошо. Он снова может творить, с ним поделились энергией. Теперь он снова чувствует, что жив. ― Шаст. А вообще Антон. Я на практике в этом издательстве, и твое имя в газете видел. А пришел просто. Не знаю. Посмотреть, наверное. Мне рассказали о твоем деле, подумал, интересное. ― Нее, дело дрянь. Подайся в телевидение, там нужны красивые. Куда хочешь. Но только не в новости, я не смогу смотреть этот шлак даже ради твоей рожи.       Арсению все равно, что говорить. Он чувствует, что какую бы из правд он не выдал, она будет нужной. Он тащит Антона за рукав прочь из комнаты, боясь, что ее печальные темно-вишневые стены и черные кресла вытянут из него радостное свечение, которое так дорого Арсу. ― Кстати, я Арс. Если тебе нужна такая информация. ― Я знаю, ты забыл? ― Антон смеется и едва успевает пригнуться, чтобы попасть в дверной проем, ― Я же говорил, что нашел тебя в газете. Ты эмоционально пишешь, на слезу пробивает. ― Меня то как пробивает. Но давай не будем, не люблю эту муть. А двери тут высокие, это только в кабинете такая, чтоб посетители не нервничали.

***

      А вне кабинета все оказывается другим. Там пыльно-оранжевые обои с дурацкими плакатами и фотками, там полное отсутствие штор, и солнце бьет насквозь, там жилище того бешено-счастливого Арса, который падает с лестничных перил. Это сразу видно. ― Ты если еще придешь, вот в эту дверь заходи. У меня их две, по-мажорски, правда? Нечего там депрессией питаться, я тебе точно говорю. В комнатах распахнуты двери, и в квартире почти порядок. Только на кровати валяется смятое одеяло, только поверх одеяла лежит гитара, только в гостиной на диване стоят цветочные горшки, только перед диваном стоят краски. Только в кухне прожжен окурками подоконник и нарисованы лица на стене у холодильника. ― Добро пожаловать, как говориться. Чай, кофе? Себя пока не предлагаю. ― Чай. Курить же можно? ― Шаст игнорирует плетенное кресло и влазит с ногами на подоконник ― Все можно. А я пойду переоденусь, не хочу в черном. ― Арс исчезает, включив чайник и оставив Антона с этим загадочным «все можно».

***

      И со временем Антон понимает, что значит «все можно». То и значит.       Значит, что можно заваливаться в чужую квартиру в любое время дня и ночи, можно звонить когда захочется, можно разбрасывать вещи, можно заваривать чай в цветочной вазе. Можно забираться на крыши и лежать на теплых металлических листах, можно выдумывать новые созвездия, можно гулять под дождем и ездить в Сосновку в надежде найти там грибы. Можно говорить Арсу «У тебя сегодня выходной» и увозить его черт знает куда из кабинета с темно-вишневыми стенами.       Можно чувствовать, что твои бардак в голове и шило в заднице кому-то нужны. Можно, потому что так и есть.       Так и есть, они нужны Арсению. Антона обязательно было любить, и Арс это делал. Антон не стоил для него звезд, темной осенней Невы, пышек на Дворцовой, воздушных змеев и крыш. Он не стоил всего этого безумства. Он им был. И Арс любил каждый их момент, так же как любил раньше моменты своего одинокого веселья.

***

      Антон не слушался. Он упрямо входил через дверь в темно-вишневой стене и упрямо каждый раз оказывался в кабинете. Он не любил черную мебель, полутьму и тишину. Они забирали у него Арса, и выйдя оттуда он был каким-то беззащитным и грустным, будто нес на плечах вселенские беды, и будто эти беды прижимали его к земле. Поэтому Антон ходил через кабинет. Он ходил дерзко: с улыбкой и с музыкой в наушниках, в ярких футболках и в дранных джинсах, с коробкой пиццы и с пирожными к чаю, он хотел раздразнить и сломать, царящее там горе.       Но Арс, хоть и знал про войну Антона с кабинетом, но делать так же не мог. Он как губка впитывал чужое горе и отдавал свою энергию жизни. Он слушал, как насиловали женщин, как молодых людей избивали в узких тупиковых улочках за «смазливость» и «женственность», как подростки бросались с окон, не в силах справиться с проблемами. Он слушал, а потом выходил на кухню и видел там Шаста.       Тогда ему и хотелось спросить «А у тебя-то все хорошо? Ты же придешь и завтра, и послезавтра? Ты ведь не покончишь внезапно с собой, чтоб потом оказалось, что ты последние месяцы боролся с депрессией? Ты ведь не оставишь меня в одиночестве с этим страшным миром?» Но он не спрашивал. Он даже не прикасался к нему, хотя хотелось проверить точно ли это Антон, а не кукла с трагедией внутри. Он только смотрел на улыбку, на очередное пестрое недоразумение, называемое футболкой, на печенье с брусникой и надеялся, что все эти вселенские несчастья не коснуться Антона. Просто потому что Антон ему нужен.

***

      Арсений понял, что боится. Боится, что с Шастом будет так. На компьютере светятся черные строчки, а Арс не хочет превращать их в статью. Он просто не может.       «…Вы знаете, я не родственник даже, я друг. Ну а если вам для газеты нужно разнообразие, то мы были вроде как парой. Это ведь уже не важно, правда? Мы были вместе около двух лет, расписывать я ничего не хочу, думаю, с вашей точки зрения это выглядит дикостью. Но мы были, пожалуй, счастливы. Мы не жили в месте, так как у Алекса немолодая мама он не хотел ее оставить, ну а втроем было бы ну… неудобно. Но он часто бывал у меня. Вы не подумаете, что я время тяну и причитаю, ах как хорошо трахаться в задницу, просто для дальнейшей истории это важно. Вот, в субботу мы тоже сидели у меня, разговаривали о проблемах каких-то с работой. Его никуда не берут, а жить на что-то надо. У мамы пенсия не большая, да и жалко просить. Алекс сказал, что хорошо бы исчезнуть и не думать об этом. В шутку, конечно. А потом исчез. Нет, вы не смейтесь, мы попрощались как всегда у дверей и все. Домой он не вернулся. Полиция ищет, но следов никаких нигде…»       «Попрощались у дверей и все». Они с Антоном делают так же, он не говорит «до завтра», не говорит, что придет снова, но Арс в этом уверен. Был.        Пока не вошел этот чертов парень, не рассказал про своего друга, да пусть будет друга, Арсений не готов пока принять факт, что по его квартире шастают пидорасы, и не скрылся в туман. А Арсений что? Он остался один с новостью, что человек может быть, быть и не стать. Надо же, Америка открылась.       Снова ощущение, что его прокрутили в стиралке, отжали и оставили здесь. Нет сил встать. Поэтому он клонится на бок, ложится головой на кожаный подлокотник и закрывает глаза. Так было и когда-то. Так было всегда после тяжелых историй. В голове шершавый шум, который вытесняет все, что в ней вертелось раньше, душа разлетелась и болтается на ребрах неровными клоками. Матери теряют детей, дети теряют матерей, это больнее всего. А сейчас оказывается, что не только. Оказывается, что еще больнее прикинуть оболочку чужого горя на себя и понять, вообще-то подходит.

***

― Ты в порядке?       Арсений не уверен, спал он, или дошел до сцены похорон своими силами. Кого хоронили он не понял: то ли Шаста, то ли того Алекса из рассказа, то ли его, но с ударами лопаты о камни в земле приходило понимание: Потеря:Арс – 1:0. Он проиграл и раздал последнюю способность жить, которой так дорожил. ― Арс!       Он моргает и видит потолок вместо кладбища. На потолке дырка в штукатурке вокруг люстры. А на переднем плане дырки Антон. Кажется, немного испуганный. ― Я забыл, что хотел поштукатурить заново, ― Арс улыбается и скатывается на пол. Шея конечно же болит. ― Ты спишь в этом стремном месте? ― Нет. Я просто рад, что ты пришел.       Арсений встает с пола и обнимает Антона. Шершавый шум в голове усиливается, колышется, раздваивается, и Арс силится вырваться из него и запомнить, что он чувствует. Он все еще боится, что Антон исчезнет. У него не останется совместных фотографий: у них такое не в традиции, не останется подарков: Антон притаскивает только еду, но останется воспоминание того, как волосы зацепляются за кольца, когда Антон гладит его по голове, как ощущается присутствие человека везде вокруг, как чужая футболка пахнет дешевым порошком. И пусть за это будет стыдно. Момент того стоит. ― Ты ляг поспи, наверное. ― Шаст отпускает его, когда шум почти прошел. Негласное правило семи секунд ― дольше обнимаются только влюбленные. Ну они же не такие. ― Выглядишь уставшим по крайней мере.       Арс сопротивляется. Антон выпихивает его из комнаты с обезоруживающим «давайдавайяподожду». ― Только если с тобой. ― Арс заворачивается в одеяло, не ждет даже особо ответа. Действительно, спать хочется. Шум похож на многоэтажку. ― Не раньше свадьбы, ― фыркает Антон и выходит.

***

      Арс понял, от чего шумит в голове. Там жгуты. Они распухают и вытесняют мысли. Потому что Антон.       Потому, что ему недостаточно Антона. Потому что утром он тонет в трагедиях людей, днем выходит в кухню с пыльно-оранжевыми обоями и продолжает тонуть. В своем личном море и своей личной трагедии, которую он себе организовал. Трагедии по имени Антон. В розовой футболке и с сигаретой в пальцах.       Арсений больше не живет. Чтобы чувство жизни было, нужно организовать пустоту, момент, которым живешь, в мыслях. А он не может.       Он может только смотреть, как курит в форточку фигура на подоконнике и думать, что для момента должно быть понимание «Он мне нужен. Я ему нужен. Он не уйдет.» Но уверен был Арс только в первом. Отчасти во втором, не шестидесятирублевый же чай Шаст ходит сюда пить. А вот в третьем ― нет.       Арсений знал, что их знакомство ― лишь точка пересечения линий. Они существуют рядом сейчас, а потом разойдутся. Исчезнут друг для друга. Поэтому из «сейчас» он хотел получить максимальное «рядом». Для этого надо было перешагнуть свои прежние взгляды, общественные нормы, удивленный взгляд Шаста и жгуты, мешающие вернуться «с небес на землю». А главное смириться с пидорасами в квартире. Одного точно не выгнать ― он тут живет.       Арсений знал, что когда-то он будет сильнее чувствовать приближение последнего момента вместе. Тогда будет все равно на все пункты.

***

― Знаете, это странно. Он был моим другом, а мог бы быть парнем.       Опять не родственники, а друзья. С прошлого раза прошло около трех месяцев, и снова. Такое бьет сильнее всего. Потому что оживает страх. ― Странно думать «вот, может еще пару прогулок, и я предложу», а потом вспоминать, что его больше нигде нет. Нигде, кроме Пискаревского кладбища. Нет, вы представьте, человека совсем-совсем нигде нет, а вчера вы гуляли и пили шоколадный Чудо. Так странно. Я не могу даже плакать, я просто не верю.       И Арс представляет. И рассеянно слушает историю, чувствуя, как жгуты в мыслях стягиваются в вопрос «А если не пришел?» Больно.       Если все дороги ведут на Пискаревское кладбище, не все ли равно, как ты шел по ним? Все равно. Верно.

***

      Шаст варит кофе в турке. Арс не имеет понятия, откуда в его доме такая техника. Жгуты в сознании крутятся. Вот, вот, вот сейчас… ― Шаст, где бы ты хотел, чтоб тебя похоронили?       Настолько «сейчас», что он даже подходит к плите и медленно разжимает чужие пальцы на ручке турки. ― Не знаю. Пусть сожгут и где-нибудь над морем развеют. ― Красиво. Но до этого момента ведь все равно что делать.       Он тянет Шаста за пальцы, заставляет наклониться и… Жгуты перестают крутиться, зависают в недоумении. Арс тоже в недоумении. Он ждал, что будет стыдно и горько от себя, но горько от привкуса кофе. А внутри обычно, будто так должно быть.       И Арсений тонет в этом «должно быть»: закрывает глаза, держится за ткань футболки, сминает чужие губы. Теперь достаточно близко. Теперь заглушается страх, что завтра Арсений придет к Антону на Пискаревское кладбище. ― Если бы ты когда-нибудь предупреждал о том, что выкинешь на этот раз, я бы выключил газ хотя бы, ― Антон отодвигает его, крутит ручку плиты и недовольно косится на залитую кофе конфорку. Тоже как-то обычно. ― Так ты не против? ― Арс чувствует, что исчезли жгуты, мешающие думать. Снова бешеная радость, снова чувство, что он действительно живет, а не крутится в барабане работы. Привычно. Легко. Наконец-то. ― А почему нет? Ты сам говорил, что здесь все можно. Значит и так можно тоже.       Арс старается не скакать по кухне и принять факт, что в его квартире вроде как два пидораса, спокойно, как Шаст. Не получается. Он ссылается на то, что скакание ― это его привычное состояние. Хочется выйти на улицу и бежать. Бежать по бесконечным узким дворикам, вдоль старых стен, по выцветшим газонам. Пусть конечной будет любая точка. Как раньше. ― Шаст, знаешь че? Кто последний до Летнего сада, тот платит за шавуху.