Stray

Темно. Он чувствует себя слишком лёгким, видит темноту, но не глазами. На самом деле, он даже не уверен, есть ли у него глаза. Его окружает звук, поддерживающий его, нежный шёпот, похожий на шелест миллионов перьев, такой же постоянный, как океанские волны, разбивающиеся о берег, и странно успокаивающий. Он не знает, где его конечности, и есть ли вообще. Он полагает, что это не имеет значения. Они ему больше не нужны. Разум пуст. Он знает, что испытывал панику перед этой успокаивающей темнотой. Страх. Решительность. Любовь. Становится больно, когда это слово приходит ему в голову. Отдаленный укол боли в том, что когда-то могло быть его грудью, когда он вспоминает серебристые глаза, наполненные слезами, слова, которые он чувствовал глубоко в своем сердце, но так и не смог произнести. Другие знакомые лица играют перед ним, мерцающие, любимые и едва заметные. Он чувствует отголоски нежности, слабый оттенок эмоции, которую можно было бы описать как горе, или потерю, или, возможно, вину. Все в порядке, говорит он им беззвучно, у него вообще есть голос? Я в порядке. Все будет хорошо. Он не знает, как долго остаётся в темноте. Он смутно осознает концепцию времени, но здесь это бессмысленно. Ему некуда деться. Ему нечего делать. Он — ничто. Так что только после неопределенного количества того, что составляет время в этом тёмном месте, он осознает, что не один. Сначала он видит крылья. Чёрные перья, простирающиеся в темноте, блестящие, пронизанные тонкими малиновыми полосами, размах крыльев настолько велик, что перья полностью закрывают его поле зрения. Тени идут следом, извиваясь в темноте, сотни и сотни огромных алых глаз мигают в их глубине. Он понимает, что мог бы испугаться, но вместо этого просто наблюдает, ждет, спокойный, как тот, кто знает, что здесь ему ничто не может повредить, что эти тени никогда не причинили бы ему вреда, даже если бы могли. А потом… глаза. Серебряные глаза появляются в темноте перед ним, яркие, знакомые и нечеловеческие, и отдаленная боль, поселившаяся в его груди, начинает жечь. Существо перед ним непознаваемо человеческое, едва узнаваемое. Когда он говорит, он чувствует, как все его существо дрожит. Ён-а. Голос тёплый, звучный, наполняющий все, что от него осталось, тлеющими угольками, которые иссушают душу. Его окружают тёмные перья, шелестящие и нежные, и эти серебристые глаза впиваются в него, одновременно пугая и успокаивая. Всё будет хорошо, — говорит голос, и что-то внутри него вспыхивает, что-то, что кажется почти мерцающим воспоминанием о надежде. О, — думает он, когда тени становятся ближе, а перья касаются кожи, которую он не помнит. — Звучит неплохо. Я поклялся защищать тебя, — снова повторяет голос. - И теперь я собираюсь сдержать эту клятву. С тобой все будет в порядке. Я обещаю. Я отнесу тебя домой. Это обещание окутывает его, как мягкое одеяло, и он купается в нем — нежный шелест тёмных перьев, тёплый звук этого полузнакомого голоса, блеск этих серебристых глаз, но потом… Затем он начинает вспоминать. Но… как? — спрашивает он, и в нем звенит тревога. — Как это может быть нормально? Я не могу пойти домой, я… я уже здесь… я уже- Ты в порядке, — голос звучит успокаивающе, невероятно тепло, и это действительно звучит приятно, идея быть в порядке, быть в порядке, но в этом тоже есть что-то неправильное, потому что, если он в конечном итоге вернется домой, если он окажется в порядке, то это означает, что кто-то другой — кто-то важный, кто-то, кто любит — может закончиться не очень хорошо, и что это несправедливо — это не то, что он хотел. Подожди,  — говорит он, и его захлестывают эмоции: паника, клокочущая над оцепенением, беспокойство, сжигающее пустое самодовольство. — Подожди, но я не могу… я не могу быть в порядке. Если я в порядке, то ты- Пожалуйста, не волнуйся,  — снова мягко говорит голос. — Все будет в порядке. Я обещаю. Но, Сан-а. Это имя приходит на ум внезапно, как вспышка света, становится больно, когда тёмные крылья начинают отступать, и эти серебристые глаза закрываются, оставляя снова одного в темноте. Подожди, — в отчаянии думает он, когда тени исчезают и тёмные перья исчезают. — Подожди, нет, Сан-а, Сан-а, пожалуйста, не уходи, как это может быть нормально? Сан-а. Сан! Темнота исчезает, боль усиливается, и он кричит, чтобы снова быть таким одиноким, он кричит… Сан! * Солнце светит, когда Уён открывает глаза. Он моргает от яркого света, чувствуя вялость и странную тревогу, как будто забывает что-то важное, как будто проспал будильник, или пропустил пару, или- Всё будет хорошо. Я обещаю. — Сан, — выдыхает Уён и резко выпрямляется в постели, сердце подскакивает к горлу. Он в своей спальне. — Сан! — он вскакивает с кровати, слегка спотыкаясь, подвернув лодыжку, и спешит в гостиную, снова крича, — Сан! , — а затем ещё раз, сердце колотилось, отчаяние заставляло голос срываться: — Сан! Только тишина следует за этим в течение долгих, ужасных минут. И квартира остается пустой. — Нет, — слабо говорит Уён, шаркая дальше в комнату, беспомощно оглядываясь в поисках чего-нибудь: вьющейся тени, тёмного перышка, любого признака Сана, но ничего нет. — Нет, нет, нет, нет. Дыхание Уёна прерывается. Он хватается за грудь, бешено колотящееся сердце паникует, когда к нему возвращаются воспоминания о зале совета, странное ощущение падения, смерти, а затем чёрные крылья в подавляющей темноте, нежный голос, говорящий ему, что все будет хорошо- Он должен был быть мертв. — Сан, — повторяет он едва слышным шепотом, его голос дрожит от наступающих слёз. — Сан. Сан. По-прежнему нет ответа, никакого движения, никакого предательского шороха крыльев в воздухе. Уён один. Сан ушел. Уён падает на колени посреди своей гостиной, его конечности дрожат, слёзы затуманивают зрение. Он вдыхает сдавленный, дрожащий вздох. — Пожалуйста, — шепчет он срывающимся голосом. — Пожалуйста, не оставляй меня, я… я спас тебя, поэтому, пожалуйста… Он всхлипывает, плечи трясутся, в горле стонут слёзы. Он не может перестать видеть Сана мысленным взором: широкоплечий, сгорбленный и побеждённый, наказанный за то, что полюбил его, смертного, а Уён даже не смог — он даже не смог сказать Сану, что он… что он- — Сан, — выдыхает Уён в последний, отчаянный раз. — Сан. Сан! Ему не отвечает ничего, кроме молчания. Слёзы текут по его щекам, Уён глубоко, дрожаще дышит. Сгибается пополам, крепко обхватив себя руками, и кричит. * Зимнее солнце уже начинает клониться к горизонту к тому времени, как Уён приходит в себя. Щёки одеревенели, покрылись коркой слёз. У него болит горло, глаза опухли. Щека прижата к ковру в гостиной, и он наблюдает, как рука сжимается в кулак на мягких волокнах ковра. Пальцы дрожат. Он смутно задается вопросом, какой сегодня день, как давно он в последний раз ел. Когда в его квартире темнеет, он встает на четвереньки, а затем на колени. С минуту он ошеломленно смотрит на стену, зрение колеблется, а затем он поднимается на ноги и направляется к холодильнику. Он берет с полки бутылку соджу, откидывает крышку и делает большой глоток, два, три, четыре… На четвертом глотке он давится и сгибается пополам, заглушая кашель локтём. Алкоголь обжигает горло, уже согревая, и он делает ещё один глоток, прежде чем глаза перестают слезиться, прежде чем кашель успевает утихнуть. Глоток проходит легче, и Уён прислоняется к холодильнику, прохладный воздух странно освежает лицо, несмотря на холодную темноту квартиры. Взгляд останавливается на контейнере с остатками еды, и он смутно думает, что должен поесть. Вместо этого он закрывает дверцу. * Каким-то образом Уён оказывается на своем маленьком балконе, дрожа в одной толстовке и шортах, сжимая в руке почти пустую бутылку соджу. Он прислоняется к перилам, ледяной металл холодит предплечья даже сквозь толстый материал рукавов, кладет подбородок на руки и смотрит на огни города. Он хотел бы увидеть звёзды. — Ты мог бы просто сказать мне, — бормочет он, и слова сливаются вместе. Он скорчил гримасу, выпятив губы. Делает ещё один глоток соджу. — Если бы я знал, что именно поэтому они охотились за тобой, мы могли бы… мы могли бы что-то придумать, Сан-а. Это имя так и хочется произнести вслух, но Уён не позволяет себе уклониться. У него кружится голова, и он чувствует, что в любой момент может стошнить с балкона, но продолжает пить и говорить. — Сан-а, — говорит он. — Ты придурок… ты обещал. Ты сказал… ты сказал, что будешь защищать меня вечно. Это не похоже на грёбаную вечность! — последнее звучит как крик, и Уён был бы смущён, если бы не так разбит. Он пытается сделать ещё один глоток, но обнаруживает, что бутылка пуста. Насмехаясь, он поднимает бутылку — свою вторую? Третью? — на бетон балкона, где она гремит и катится, даже не доставляя удовольствия разбиться вдребезги. — Сан! — кричит он, его голос звучит громко в ночной тишине. — Сан! Сан! Тишина — его единственный ответ. А затем где-то вдалеке сигналит машина, и Уён издает разочарованный вопль, запуская пальцы в волосы. — Ты обещал, — шипит он, задыхаясь, грудь сжимается. Звонит телефон. Уён замирает. Мелодия звенит в его квартире, жестяная, весёлая и слишком резкая, насильно возвращая к реальности. Он оглядывается через плечо на золотое сияние своей квартиры. Он видит, как на кофейном столике загорается его телефон. Уён не может сказать, от кого звонок, и понимает, пьяно, отстранённо, что, вероятно, должен ответить, поэтому вваливается внутрь и нащупывает телефон, умудряясь поймать его как раз перед голосовой почтой. — Да? — говорит он, не самое красноречивое его приветствие, но, по крайней мере, он ответил на звонок. — Уён? — голос женский и знакомый; его босс на подработке в кампусе, где он работает в вечернюю смену в маленьком кафе. — О, Миён, — говорит он, немного запаниковав, когда понимает, что не выяснил, какой сегодня день. — Эй, э—э… Я ведь не пропустил смену? — Нет, нет, всё в порядке, — говорит Миён с легким смешком. — Я просто хотела узнать, сможешь ли ты завтра прикрыть меня на дневной смене? В обмен я могу взять твою вечернюю смену. — Ах, точно, завтра… — говорит Уён, морщась, голова идёт кругом. — Понедельник, — говорит Миён; её голос звучит весело. — Правильно, в понедельник, — говорит Уён. Сердце слегка колотится; как это не прошло и дня? Такое чувство, что прошли годы с тех пор, как Хонджун и Сонхва принесли ему кофе утром. — Ах… да, хорошо. — Отлично, спасибо тебе! Я позволю тебе вернуться к ночи! Звонок заканчивается, и Уён смотрит на свой телефон. Дыхание становится быстрым, поверхностным, а зрение снова затуманивается, не только от алкоголя. Экран телефона тускнеет, как только падают первые слёзы, и он падает на диван, дыхание прерывается от рыданий. — Сан, — шепчет, сломленный, в отчаянии. — Сан. Сан. Как и ожидалось, тишина. Уён закрывает глаза, утыкается лицом в подушку дивана и плачет. * Сегодня утро понедельника, и Уён слышит стук в дверь своей квартиры. Он даже не поднимает головы с дивана. Смотрит прямо перед собой, глаза покраснели и слиплись, и он молится, чтобы кто бы это ни был, просто ушёл. У него болит голова, а солнце ещё не встало, так что он знает, что не пропустил ни первой пары, ни смены в кафе. У него есть, по крайней мере, час или около того, чтобы валяться, прежде чем придется заставить себя жить. Стук раздается снова. Уён издает фырканье и накрывает голову подушкой, пытаясь заглушить звук. — Чон Уён! — голос Минги звучит громко, даже когда его приглушают через входную дверь. — Открой чёртову дверь, твой парень превращается в ледяную статую! Сердце Уёна сжимается. Он замирает с подушкой на голове, а затем садится, похмелье пульсирует в висках. — Мой кто? — кричит он, уже свесив ноги с дивана и вскакивая на ноги, ужасная надежда загорается в груди, пугающая и сияющая. — Подожди, так ещё не официально? — Минги зовет из-за двери. — Извини, я просто так предположил. — он стучит снова, изо всех сил, так, что дверь сотрясается. — Просто впусти нас уже, хорошо? Я нашёл его снаружи, но ему не помешало бы согреться… Уён распахивает дверь и видит, что Минги стоит с поднятым кулаком, одетый в черную парку, которая спадает ему до голеней, а прямо за ним, дрожа в плаще и шарфе, с щеками, покрасневшими от холода, тёмными растрепанными волосами, падающими на глаза, стоит- — Сан-а, — выдыхает Уён с широко раскрытыми глазами и колотящимся сердцем. Сан одаривает его застенчивой улыбкой, очаровательной и с ямочками на щеках. У Уёна сжимается горло. — Доброе утро, — говорит Сан, и это его голос, о боже, это его голос, и Уён проносится мимо Минги, чтобы броситься в объятия Сана, яростно прижимаясь к нему. Сан ловит его, крепко обнимая, прижимая к себе, и когда Уён чувствует мягкое прикосновение прохладных губ к своим волосам, не может сдержать сдавленного рыдания. Он утыкается лицом в плечо Сана, зарывается пальцами в толстую ткань пальто, вдыхая знакомый запах искр, снега и Сана. — Как?.. — шепчет дрожащим голосом. Он прижимается ближе, утыкаясь носом в шею Сана, вплетая холодные пальцы в его волосы. — Объясню позже, — бормочет Сан только для ушей Уёна, и он наконец понимает, насколько странным это должно показаться Минги, который только вчера видел их вместе. — Прости, — бормочет Уён, неохотно высвобождаясь из объятий; кажется, это самая трудная вещь, которую ему когда-либо приходилось делать. — Я только что проснулся, и мне приснился странный сон, так что я немного… извини. — он хватает Сана за руку и сцепляет их пальцы вместе, заставляя себя улыбнуться. Только тогда, улыбнувшись прекрасному лицу, Уён понимает, что глаза его больше не серебряные, а блестящие тёмно-карие. — О, — выдыхает Уён, слишком потрясённый, чтобы правильно сформулировать вопрос. Сан сжимает его руку в небольшом предупреждении, тёмные глаза прищуриваются в улыбке. — Ты уверен, что всё в порядке? — спрашивает Минги, нахмурив брови. — Да, — говорит Уён, поворачиваясь с улыбкой к Минги, его сердце всё ещё колотится. — Давай зайдем внутрь, давай. Уён не отпускает руку Сана, ни когда они входят в квартиру, ни когда закрывается дверь, ни когда Минги снимает ботинки, говоря что-то о том, что он здесь только для того, чтобы убедиться, что Уён идет на утренние занятия. Только когда Сан улыбается и мягко говорит: — Ён-а, — Уён понимает, что Сан не может снять свое пальто, пока его держат за руку, поэтому Уён наконец отпускает его, но только до тех пор, пока Сан снимает пальто и шарф, открывая мягкий тёмный свитер и джинсы под ним. Уён бросает пальто Сана на стул и тут же снова хватает его за руку, сжимая так сильно, что костяшки пальцев белеют. — У тебя такие холодные руки, — говорит Уён, поднимая руку Сана, чтобы он мог держать её между своими, пытаясь согреть замерзшие пальцы. — У тебя всегда такие холодные руки? Сан бросает взгляд на Минги, который уже вошёл на кухню, чувствуя себя как дома, и заглядывает в холодильник. — Я ждал снаружи некоторое время. — Почему ты просто не поднялся? — говорит Уён. Так странно видеть Сана с тёмными глазами, но он такой же красивый, как всегда, несмотря на обветренные щёки, и это тоже странно. С каких пор серафимы страдают от холода? Сан многозначительно сжимает руки Уёна, и тот понимает, что он скрывает что-то. — Мне нужно было, чтобы ты меня отпустил, — говорит Сан. — И ты не отвечал на звонки. — О, черт, я опять забыл зарядить его, — говорит Уён, оглядываясь через плечо на свой сотовый телефон, лежащий на кофейном столике, где он оставил его в последний раз. — Подожди, но… — Уён замолкает, глаза округляются от осознания. Он поворачивается к Сану и поднимает руку к прохладной щеке, проводя большим пальцем по скуле, чуть ниже тёмного глаза. — Чёрт возьми, — выдыхает Уён. — Ты не… ты больше не… Сан целует его. Уён резко вздыхает, пораженный, но через мгновение наклоняется в поцелуе, прижимается вперед, обхватывая щеки Сана ладонями. Губы Сана приоткрываются под его губами, и Уён стонет, позволяя глазам закрыться. Голова всё ещё болит от похмелья, руки дрожат на коже Сана, но руки Сана лежат на его бедрах, их грудные клетки прижаты друг к другу, и Уён чувствует, как светящееся, тёплое облегчение наполняет его вены. Минги прочищает горло, и Уён отстраняется, щёки пылают, а губы покалывает. — Ты же собираешься на физику, не так ли? — говорит Минги, держа в одной руке йогурт-пашот из холодильника Уёна. Уён скользит руками вниз по груди Сана и его талии, притягивая ближе. — Нет? — говорит он, глядя на Минги с невинной улыбкой. Минги закатывает глаза и направляется к двери, надевая сапоги. — Я не оправдываю это, — говорит Минги, — но знаю, что у тебя были тяжёлые выходные, поэтому оставлю это без внимания. Тебе что-нибудь нужно? Я могу заглянуть позже, если хочешь. — Захватишь для меня несколько лекций от Юбин? — говорит Уён, когда Минги открывает входную дверь, чтобы уйти. — Тебе повезло, что она считает тебя очаровательным, — говорит Минги. — Приятно снова видеть тебя, Сан. — Взаимно! — говорит Сан, а затем Минги выскальзывает за дверь, оставляя их наедине. — Ты действительно больше не серафим? — говорит Уён, снова поднимая руки к щекам Сана, вглядываясь в эти тёмные, глубокие глаза, почему-то совершенно новые и удивительно знакомые. — Нет, — улыбается Сан. — Это не навсегда, но… на данный момент я такой же смертный, как и ты. — Вот почему тебе холодно, — догадывается Уён. Улыбка Сана становится шире. — Да. — И поэтому ты не мог просто волшебным образом проникнуть в мою квартиру? — Да. — И поэтому ты не мог… — голос прерывается, когда он вспоминает вчерашний день, горе и подавляющую тишину. — Поэтому ты не слышал, как я тебя звал? Лицо Сана вытягивается, и он заключает Уёна в объятия, баюкая его затылок. — Мне так жаль, — шепчет Сан. — У меня не было времени, чтобы всё объяснить. После того, как они вырубили тебя, всё произошло так быстро, и я даже не смог… Жаль, что я не мог предупредить тебя. Уён вцепляется пальцами в свитер Сана сзади. — Это не сон, верно? — шепчет он. Я не собираюсь просыпаться в пустой квартире с ещё худшим похмельем, а ты снова пропадёшь? Сан гладит волосы Уёна, нежные, успокаивающие поглаживания, от которых у Уёна трепещет сердце. — Это не сон, — тихо говорит Сан. — Я здесь. И с тобой всё в порядке. Как я и обещал. — И ты не… тебе не придется снова уйти? — Нет, если ты не хочешь, чтобы я это сделал, — говорит Сан, но Уён тут же качает головой, прижимаясь к Сану ещё сильнее, уткнувшись лицом в изгиб шеи. — Останься, — шепчет он, мягкими словами касаясь веснушчатой кожи, и слышит, как Сан прерывисто выдыхает. — Так и сделаю. Уён не знает, как долго они так стоят, просто держась друг за друга, Сан медленно запускает пальцы в волосы Уёна, а тот просто пытается дышать. Он думал, что вчера выплакался, но уставшие глаза продолжают щипать, а горло сжимается, когда Сан начинает нежно укачивать их, его сердце ровно бьется под руками Уёна. — Ты устал, — бормочет Сан, его губы касаются виска Уёна. — М-м. — Уён прижимается ближе. Только тогда он понимает, что глаза закрыты; он даже не знает, когда их закрыл. — Я не очень-то много спал после того, что случилось вчера. Руки Сана крепче обнимают его, и Уён останавливается, наконец-то отклоняясь, чтобы встретиться с тёмным взглядом Сана. — Что, черт возьми, всё-таки произошло? — спрашивает он. — Я думал, совет сказал, что я должен умереть, чтобы ты жил, так как же мы оба просто… здесь? Сан прижимает руку к пояснице Уёна. — Давай сядем, — говорит он, подталкивая Уёна в сторону гостиной, и измученное тело не может отказаться. В итоге они сворачиваются калачиком в углу дивана, Уён прислоняется к плечу Сана, рука Сана обвивается вокруг талии.Уён держит другую руку Сана между своими, проводя большим пальцем по пальцам с короткими ногтями, драгоценным и прекрасным, и, наконец, согревается. — Совет был… впечатлен твоей готовностью пожертвовать собой ради меня, — говорит Сан низким и теплым голосом. Он сгибает пальцы под нежными прикосновениями. — По-видимому, в ходе их обсуждений Юнсун понял, что твой аргумент — что без тебя у меня не было бы причин для наказания — станет правдой через несколько десятилетий или около того, во всяком случае, после того, как ты. — Сан сжимает руку Уёна. — После того, как ты уйдёшь… естественно. Уён переплетает свои пальцы с пальцами Сана. — Какое-то время этого не будет, не волнуйся. Сан целует Уёна в висок. — Поэтому они решили, что было бы напрасной тратой убивать меня, когда я, гипотетически, больше не представлял бы опасности для себя или нашего вида после одной человеческой жизни. Из-за этого, и потому, что это было мое первое преступление, и потому, что ты был так готов пожертвовать собой, чтобы спасти меня, они решили проявить милосердие, несмотря на серьёзность обвинений. Мне разрешено жить какое-то время как смертному, с обещанием, что после того, как твоя жизнь закончится… Я больше никогда не буду стражем. — Подожди. — Уён поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом с Саном. Его голос приглушен, сердце колотится. — Значит ли это, что ты навсегда останешься смертным? Что в конце концов ты… ты умрёшь? Улыбка Сан маленькая, грустная. — Не совсем, — говорит он. — Я буду смертным, пока ты жив. После этого я верну себе крылья, но больше никогда не буду назначен ничьим опекуном. Меня понизили в должности. — О. — Уён поднимает руку к щеке Сана, проводя большим пальцем чуть ниже тёмного глаза. — Но сейчас ты полностью смертен, верно? — Так и есть. — Так ты можешь… — Уён замолкает, у него внезапно пересыхает в горле. — Ты можешь заболеть? Или попасть в аварию? Или… или даже умереть раньше меня? — Возможно, да. — губы Сана растягиваются в невесёлой улыбке. — На самом деле этот риск — ещё одна часть моего наказания. Я думаю, что Тэквун был довольно горд собой за то, что посчитал мою новую уязвимость ещё одним видом наказания. — Сан накрывает руку Уёна своей. — Я просто должен быть очень осторожен. Уён на мгновение смотрит на Сана, на этого ангела, который стал человеком только для того, чтобы любить его, а затем наклоняется, чтобы поцеловать его, яростно и слишком быстро. Губы Сана легко приоткрываются, и Уён не может сдержать тихий стон, когда прижимается ближе, глаза закрываются, язык касается Сана, посылая мурашки по спине. Сан скользит пальцами по волосам Уёна, обнимает за шею и наклоняет голову, углубляя поцелуй. В конце концов, каким-то образом Уён оказывается верхом на коленях Сана, руки обвиваются вокруг шеи, и Сан нежно целует в шею Уёна. Уён тяжело дышит над ним, губы хорошо расцелованы и покалывают. Уён —несмотря на недосып, затяжное похмелье, пустой желудок, растущую потребность в душе — светится от счастья, и ему кажется естественным провести пальцами по мягким тёмным волосам Сан, закрыть глаза и прошептать: «Я люблю тебя». Сан идет против него, но только на мгновение. Затем он отрывает голову от шеи Уёна и нежно обхватывает его лицо руками, его большие пальцы касаются щек Уёна, побуждая открыть глаза. Уён так и делает, раскрасневшийся и довольный, и его встречает потрясающее зрелище: Сан улыбается ему, тёмные глаза изогнуты в полумесяцы, ямочки украшают его щёки. — Я тоже тебя люблю, — говорит Сан легко и тепло, и сердце Уёна чуть не выпрыгивает из груди. — Несмотря на то, что ты чуть не убил себя, чтобы спасти меня, — добавляет Сан, похлопывая Уёна по щекам. — Это было не очень приятно. Уён фыркает. — Чья бы корова мычала, — говорит он, что заставляет Сана смеяться, и Уён чувствует, как слёзы начинают собираться в глазах, но вместо того, чтобы плакать, он целует улыбку Сан. — Но я рад, что ты любишь меня. Потому что теперь ты застрял со мной. — Какая боль, — шепчет Сан в губы Уёна. Уён улыбается, целуя его ещё раз, смаргивая влагу в глазах. С него довольно слёз. * — Тьфу, черт возьми, Миён. — Уён развалился на кровати, волосы влажные после душа. Он одет только в боксеры и наполовину скрыт полотенцем. — Я никогда не должен был менять смену. — Разве тебе не пришлось работать сегодня больше, даже если бы вы не поменялись сменами? — спрашивает Сан с изголовья кровати, где устроился почитать, пока Уён принимал душ. — Да, но дело не в этом, — говорит Уён. Сан улыбается, используя палец, чтобы отметить свое место в романе, который он украл с прикроватной тумбочки Уёна. — Тогда в чем же дело? — Дело в том, что мы целовались, и пришлось остановиться, чтобы принять душ и пойти на работу. — Уён пинает пяткой кровать, слишком довольный, чтобы беспокоиться о том, как раздражительно он звучит. Если Сан любит его, то он должен любить и эту его сторону. — Кто сказал, что мы бы не целовались до твоей вечерней смены? — говорит Сан. Уён надувает губы, глядя в потолок. — …Хорошо, справедливо, — он скатывается с кровати и встает на ноги, направляясь обратно в ванную, чтобы закончить переодеваться. — Я рассчитывал провести с тобой гораздо больше времени, — бросает Уён через плечо, его сердце замирает при мысли о том, что несколько минут он будет с Саном на диване, дразня поцелуями в челюсть, издавая мягкие звуки. Работа. Ему нужно идти на работу. — Я с нетерпением жду этого, — кричит Сан из спальни с улыбкой в голосе, и Уён ухмыляется, вытирая полотенцем волосы. Это становится долгим. Он знает, что, вероятно, в какой-то момент ему следует подстричься — его мать была бы у него на заднице, если бы видела, как долго он это терпел, — но всё, что он может видеть мысленным взором, это одобрительный взгляд Сана, когда Уён собрал волосы в хвост, так что он считает, что может позволить им расти, по крайней мере, ещё неделю или около того. Он быстро одевается на работу, надевая мягкий белый свитер и какие-то джинсы. Он достает свой недавно заряженный телефон из комода и направляется к входной двери; он уже немного опаздывает. Он останавливается как раз в тот момент, когда засовывает ноги в шерстяных носках в ботинки, и внезапный страх пронизывает его изнутри. — Сан-а, — зовет он. — Хм? — Сан последовал за ним из спальни, выглядя тёплым и уютным в тёмном свитере, но теперь с тапочками Уёна на ногах. У Уёна возникает внезапное желание обнять его и никогда не отпускать. — Ты… ты будешь здесь, когда я вернусь домой, верно? — говорит Уён, стараясь, чтобы это не звучало так, будто его здравомыслие зависит от ответа. Удивленное выражение лица Сана смягчается. Он делает шаг вперед и заключает Уёна в крепкие объятия. — Конечно, — бормочет Сан, потирая рукой спину Уёна. — Обещаю. Я никуда не собираюсь уходить. Уён кивает, его лицо прижимается к плечу Сана, руки крепко обнимают за талию. — Я не могу поверить, что мне нужно идти на работу, когда я только что вернул тебя, — бормочет он немного приглушённым голосом. — Я знаю, — говорит Сан. — Но сейчас у нас есть время. — он слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы прислониться лбом к лбу Уёна руки поднимаются, чтобы обхватить щеки Уёна. — Я буду здесь, когда ты вернёшься домой, Ён-а. Обещаю. Уён кивает, зажмурив глаза. — Хорошо, — говорит он. — Хорошо, я… хорошо. — он целует Сана нежно и быстро, а затем отстраняется, уже протягивая руку за своим пальто, потому что, если он ещё немного поколеблется, никогда не уйдет. — Люблю тебя, — говорит он, натягивая пальто и поспешно обматывая шею шарфом. — Я тоже тебя люблю, — говорит Сан, улыбаясь, и Уён мгновение просто смотрит на него, запоминая тёмные глаза и прекрасную улыбку, на всякий случай, прежде чем выскользнет за дверь и вернется в какое-то подобие своей реальной жизни. * Кафе, к счастью, не слишком забито во время его смены, по крайней мере частично благодаря температуре ниже нуля, которая не позволяет никому, кроме обычных решительных студентов, бродить по центру города. Уён делит свою смену с Донхёком, старшим специалистом по танцам, который всегда рад поболтать с Уёном во время их более длительных смен, легко улыбаясь и тихо смеясь. Догоняя Донхёка, часы пролетают быстро, к облегчению Уёна, и вскоре солнце село, дневная смена закончилась, и Миён влетает в кафе с покрасневшими от ветра щеками и пушистым беретом, низко надвинутым на её длинные волосы, и Уён свободен. Требуется каждая унция сдержанности, чтобы Уёну не пришлось бежать всю дорогу до квартиры. Ему удается вернуться по крайней мере в свой квартал нормальным шагом, а затем он вприпрыжку вбегает в дом, перепрыгивает через две ступеньки и подходит к входной двери, тяжело дыша и ужасно боясь открыть дверь, опасаясь, что в квартире снова будет темно и пусто. — Он обещал, — едва слышно шепчет Уён, а затем отпирает свою дверь и распахивает ее. В гостиной горит свет. На один ужасный миг Уёну кажется, что Сан исчез, но потом он замечает на своем диване свернувшийся клубок одеяла, и сердце подпрыгивает. Он скинул ботинки, сбросил зимнюю одежду и прошел в гостиную. Сан крепко спит на диване, укрытый пушистым одеялом. Его губы приоткрыты, тёмные волосы падают на закрытые глаза, одна рука прижата к щеке на подушке. Он выглядит мягким, умиротворенным и уязвимым. Он выглядит как человек. Уён проглатывает комок в горле и присаживается на корточки рядом с диваном, взгляд прикован к лицу спящего Сана. Он поднимает руку и нежно убирает волосы Сана с лица. Брови Сана слегка хмурятся при соприкосновении, и в груди Уёна становится тепло, когда он наблюдает, как Сан постепенно просыпается, затуманенные глаза открываются, грудь расширяется под одеялом, когда он делает глубокий вдох. — Привет, — говорит Сан, как только тёмные глаза находят Уёна, и его лицо расплывается в нежной, сонной улыбке. — Ты дома. — И ты всё ещё здесь. — Уён наклоняется, сердце колотится в горле, и он нежно целует Сана в губы. — Спасибо. — За что? — голос Сана всё ещё звучит невнятно. — За то, что остаёшься, — говорит Уён. Сан на мгновение замолкает. — Я останусь здесь столько, сколько ты захочешь. — М-м. — Уён проводит кончиком пальца по ладони Сана, лежащей на подушке рядом с головой Сана. — Совсем недавно ты обещал мне, что останешься навсегда… — он встречается взглядом с Саном, его сердце колотится. — Это предложение ещё в силе? Улыбка Сана теплая. — Конечно, — говорит он, и Уён, немного боясь, что если он заговорит, то разрыдается от облегчения, не может сделать ничего другого, кроме как поцеловать его. * Две недели спустя… — Не могу поверить, что ты не переименовал свою кошку после того, как вы с Саном начали встречаться, — говорит Хонджун, таща кусок верёвки по полу, чтобы крошечный чёрный котенок погнался за ним. Уён обменивается коротким удивленным взглядом с Саном через кухню, и Сан просто наклоняет голову, сжимая губы, чтобы сдержать смех, продолжая резать зелёный лук. — Что я могу сказать? Он окликается на «Сан», — говорит Уён, пожимая плечами, что является ложью, потому что котенок не отзывается ни на одно имя, даже на «Люцифер», как его звали в приюте, откуда Уён и Сан усыновили его в начале этой недели. Уён не уверен, потому ли это, что котёнок ещё слишком мал, чтобы знать, как его зовут, или это просто кошка, которая есть кошка. — Честно говоря, мы подумывали о том, чтобы переименовать его, — говорит Сан, — но пока не смогли определиться с другим именем. — Имя «Люцифер» звучало несколько раз, — говорит Уён с ухмылкой. — Что? — Сонхва кричит испуганно со своего места на ковре, где пытается привлечь внимание котенка своим собственным кусочком ленты. — Но он такой милый. — Это ты так думаешь сейчас, — говорит Уён, включая одну из конфорок на плите, — но просто подожди, пока в четыре часа утра он не начнет царапать тебе грудь, потому что его крошечный кошачий мозг думает, что пришло время завтрака. — Я хочу кота, — говорит Сонхва. — Хонджун, давай заведем кошку. — Если хочешь кошку, то можешь просто жить здесь с Уёном и Люцифером, — говорит Хонджун. Сонхва дуется на него, затем берет котенка одной рукой и прижимает к груди, целуя в крошечную головку, даже когда котенок издает крошечный оскорбленный вопль. — «Люси» не так уж плохо звучит как прозвище, не так ли? Уён смотрит на него. — Люси? — он снова поворачивается к стейкам на разделочной доске, медленно кивая. — Люси… Люси… мило. Сан внезапно резко вздыхает сквозь зубы, заставляя сердце Уёна подпрыгнуть. — Ты в порядке? — Хонджун зовет из гостиной, но Уён уже толпится вокруг Сана за стойкой, оттаскивая руки Сана от груди. — Насколько все плохо? — спрашивает, не сводя глаз с кровоточащего пореза на большом пальце левой руки Сана. Порез не выглядит глубоким, но кровь уже окрашивает кожу, и при виде этого — такого красного и человеческого — желудок Уёна сжимается. — Все не так плохо, — говорит Сан, повышая голос достаточно громко, чтобы его услышали в гостиной. Он не сводит глаз с Уёна, когда тот тянет его к раковине, щёлкает краном и опускает руку под воду. — Я в порядке, — говорит Сан, немного тише, в основном для Уёна. Уён стискивает челюсть. — Я знаю, — говорит он, даже когда его руки немного дрожат в руках Сана. — Но это не причина, чтобы не убрать кровь. Это всего лишь элементарная первая помощь. — Я принесу пластырь, — говорит Сонхва, поднимаясь на ноги и направляясь в ванную. — Спасибо, хён, — кричит ему вслед Уён. Он не может перестать смотреть, как вода стекает по порезу на коже Сана, водянистая кровь капает на дно раковины. Ему странно хочется отругать эту кровь, накричать на неё за то, что она просочилась, потому что Сан нуждается в этой крови сейчас больше, чем когда-либо, у него её так много, как у смертного, он должен быть осторожен. Нежные пальцы ловят Уёна за подбородок и поднимают его голову, и Уён встречает тёмные глаза, изогнутые в улыбке. — Я в порядке, — говорит Сан, а затем наклоняется и нежно целует в уголок губ. — Спасибо. — Дай мне посмотреть на твою руку, Сан-а. — Сонхва вернулся, уже разворачивая пластырь, и Уён, наконец, выключил воду и позволил Сонхва взять Сана за руку, наблюдая с колотящимся сердцем, как Сонхва осторожно вытирает палец Сана бумажным полотенцем, а затем обматывает повязку вокруг пореза, странное дежавю Сонхва, обматывающего бинты вокруг лапы завёрнутого в одеяло чёрного котенка. — Вот, — говорит Сонхва, сминая обертку в руке. — Как новенький. — Спасибо, хён, — говорит Сан с тёплой улыбкой, явно всё ещё довольный тем, что Сонхва попросил его называть его так несколько дней назад, и Сонхва улыбается ему, прежде чем вернуться в гостиную, где он плюхается на живот на ковёр и начинает колотить смятой оберткой по Люциферу, который набрасывается на нее, вытянув крошечные белые когти. Сан поворачивается обратно к разделочной доске, и Уён делает глубокий вдох и обнимает Сана сзади за талию, закидывая подбородок на плечо. — Будь осторожен, пожалуйста, — шепчет он, сжимая Сана. — Ты больше не бессмертен. Сан кладет голову на голову Уёна. — Я делаю все, что в моих силах, — бормочет он. — Ножи такие сложные. — Тогда позволь мне сделать это, — говорит Уён, осторожно выхватывая нож из руки Сана, — а ты иди приготовь напитки. Ладно? Сан строит ему гримасу, но не сопротивляется, вместо этого просто прижимается поцелуем к щеке Уёна и выскальзывает из объятий. — Люблю тебя! — Уён вопит громче, чем необходимо, когда Сан направляется в гостиную, чтобы принять заказы на напитки. — Я тоже тебя люблю! — Сан кричит, ухмыляясь, и сердце Уёна кажется слишком большим для груди, когда он смотрит, как Сан наклоняется, чтобы почесать Люцифера за ушами, спрашивая Сонхва и Хонджуна, что бы они хотели выпить. Уён поворачивается обратно к разделочной доске и берёт на себя то, на чем остановился Сан, испуская низкий, долгий вздох. Навсегда, думает он, представляя мягкие тёмные волосы, тёплые тёмные глаза и улыбку с ямочками. Вечность кажется невозможной, честно говоря, когда смертность подстерегает их обоих за углом, но что такое вечность для любого человека, если не просто на всю жизнь? Так что будь то на всю жизнь или навсегда… сколько бы времени у них ни было, Уён будет дорожить этим, пока Сан рядом с ним.