ешь мою любовь.

Мицуе правда казалось, что в сердце ему воткнули нож, когда Дракен умер. И нож этот с упоением прокрутили в нем, когда он узнал, что Ран вступил в группировку Канто Манджи. С тех пор мир как-то внезапно померк и перестал казаться ему родным, исчезла способность в нем ловко ориентироваться, как это делал он прежде. Такаши всегда был уверен, что он силен духом, не сильнее Такемичи, но все же он чувствовал в себе этот крепкий стержень, и его близкие в нем его ощущали. Поэтому непременно полагались, и Мицуя был не против — кто-то всегда должен оставаться сильным. Кто-то должен быть этой опорой. Из-за всех произошедших событий Мицуе казалось, что он будто бы выкапывает себе могилу и сам же ее закапывает обратно: нет, не время быть слабым, но Баджи ведь умер, Баджи никогда не будет со мной, я просто хочу умереть, и Казутора в тюрьме, а Майки… Майки со мной больше нет, он стал другим, я не смог его уберечь; Мицуя понимал, что есть у него к тому же Мана с Луной, которые еще совсем дети; не время быть слабым, и Хаккай отчаянно нуждается в его поддержке, потому что не было у него ни отцовского плеча, ни надежного — братского; я ни за что не стану слабым, я всегда для других — это прочная стена, за которой безопасно. Дракен умирает. Майки съедает его темная сторона, которую он все это время пытался сдерживать. Ран сообщает, что вступил в группировку Майки. Мицуя не умеет быть слабым, хотя очень хотел бы. Даже сейчас, видя перед собой перевернутый стол, разбросанные по полу принадлежности для шитья, смятые ткани, иголки на полу, они впиваются в его пятки и ладони, когда он ползает по полу в поисках нужных по цвету ниток, но ему как-то даже все равно. Иголка впивается в подушечку пальца — он ничего не чувствует. Тело как будто не ему принадлежит и все это не с ним вовсе происходит, а с кем-то другим, другим Мицуей, а этот Мицуя вполне способен оставаться сильным. Не-а, неправда. Такаши в бессилии падает на пол, валяется час или два, в общем-то, счет времени теряет, может быть, он вообще целый день пролежал. Мицуя чувствует себя бесполезным, он всех подводит, он не достоин быть старшим братом, брать на себя ответственность. — Братик, я тебе приготовила суп, давай попробуем поесть?.. — и катушка ниток попадает Луне в лоб, она ойкает и всхлипывает, но виду не подает, что расстроена и обижена. Молча оставляет суп на тумбе у двери и покидает темную комнату. Сука, как же все бесят. Мицуя резко поднимается на ноги, так что в глазах темнеет — от недосыпа и голода, и к тому же руки дрожат, но вместо того чтобы поесть, принимается искать чистые листы бумаги, чтобы нарисовать… что? Что-то. Ему отчаянно хочется направить свою боль, ненависть к самому себе — за слабость — в дело всей жизни. В голове только неясные очертания, хочется что-то нарисовать. Хочется творить, хочется сделать прорыв, но перед глазами туман, пелена, и душу свою он потерял, он не чувствует ее, она лишь обреченно смотрит на тело со стороны. Это тело пытается бороться, в агонии какой-то подрывается в поисках новых листов и тканей, которые изрезаны в клочки, а душа все глядит, ей бы отдохнуть… Хаккай в очередной раз приходит к Мицуе, чтобы сделать хоть что-то, но ничего у него не получается. Такаши погружен в себя и борется с самим собой — он не замечает Хаккая, не замечает его полный боли взгляд, не замечает, как Хаккай словно мантру уже почти шепчет: «Я всегда буду с тобой, пожалуйста, оставайся сильным». Сильным, сильным, сильным, почему все просят от меня быть сильным? Почему я должен быть для тебя сильным? Почему я не могу быть слабым? Я хочу быть слабым. Я не хочу быть слабым, тогда я буду бесполезным. Мицуя совершенно не реагирует на слова Хаккая, тот стоит в дверях. — Така-чан, слушай, можно мне подойти? — ответа нет. — Така-чан, я подойду, ты не будешь против? Така-чан. И ножницы летят в сторону Хаккая, он в испуге отшатывается, а они отскакивают от дверного косяка. — Блять, — Хаккай задерживает дыхание от страха, но стремительно подается вперед и, преодолев несколько шагов за считанные секунды, Мицую крепко-крепко обнимает, но Такаши бьет его в живот, затем по спине кулаками, вырывается. Хаккай перехватывает его запястья, впиваясь в них и продолжая что-то беспорядочно говорить: — Я всегда буду с тобой, Така-чан, вместе мы будем очень сильными, мы должны много преодолеть, но мы будем сильными, я люблю тебя. Мицуя его признание даже не замечает — продолжает бить Шибу, глаза наливаются кровью. Хаккай отползает назад, и Мицуя смотрит на него совершенно пустым рыбьим взглядом. — Я что-нибудь придумаю, Мицуя, все обязательно будет хорошо. Он боится Такаши. Уже на улице Хаккай переводит дыхание — ощущение, что из его внутренностей сделали отбивную, и хочется согнуться пополам, пока ноющая боль не пройдет. Хаккаю правда очень плохо от того, что плохо Мицуе, у него нет теперь того, на кого бы он мог положиться, а Хаккай, кажется, не способен сам по себе стать опорой для Такаши. — Ну, чего тебе? — голос Рана эхом отдается в амбаре, где они с Риндо, бывает, коротают вечера. Хаккая здесь он никак не ожидал увидеть, но его лицо — просто умора — он весь как на иголках, оно напряженное, Шиба зубы скалит и готов прямо сейчас морду набить, но, похоже, сдерживается. — Я никогда не думал, что скажу это, но вам нужно поговорить или помириться. Я не знаю. Сделай что угодно, Мицуя сейчас не в лучшем состоянии. Ран перепрыгивает через перила, приземляется на пыльную поверхность, звук в это время распространяется по всему амбару, и шествует к Хаккаю, смеряя его своим безразличным взглядом. — О чем я тебе говорил? — Плевать я хотел на твои угрозы, — говорит Хаккай. На улице солнечно и очень тепло, а обстановка здесь совершенно противоположная. — И это моя единственная и последняя просьба. Ты знаешь, что я тебя ненавижу, я просто не могу понять, почему ты. Я даже не задаюсь вопросом, а почему не я. Но это сейчас не главное, — Хаккай поджимает губы. — Я правда никогда не думал, что скажу такое, но ему без тебя очень плохо сейчас. От Рана у Хаккая всегда холодок по коже, но он его не боится. Он его ненавидит. Хаккай не понимает, почему Ран, чем он лучше, а чем хуже Хаккай. Он понимает: это не их последняя встреча и вскоре что-то обязательно случится. Это называется таким лаконичным, но тревожным словом «затишье». От Мицуи будто кости только остались. Щеки его впали, лицо обросло щетиной — он вмиг накинул себе лет пятнадцать. Мицуя Рана тогда выгнал. Сказал, что им теперь не по пути, да и никогда не было, то, что у них друг к другу появились чувства — это одна большая ошибка, не иначе. Может, бог — это просто ребенок, который играет в игрушки, он просто всё перепутал. Ведь такое невозможно — что-то в Мицуе сопротивляется быть с ним, но неизбежно тянет. И как он будет его врагом? Как они посмотрят друг другу в глаза? Поцелуи только горше. Горько сознавать, что ты не воспротивился чувству и влюбился, а это неправильно. Не так должно быть и жизнь не по тому сценарию пошла. Мицуя уже точно не знает, хочет ли он видеть Рана прямо сейчас перед собой, может быть, потерпел бы еще немного, и стало бы легче, но он прямо перед ним, стоит в темноте, возвышаясь как величественная статуя. Ран опускается перед ним, садясь на пол аккуратно, и наблюдает за Мицуей. Тот смотрит поначалу будто бы в пустоту, но затем его глаза наполняются влагой. — Мицуя, — и Такаши всхлипывает, стоит только Рану произнести его имя. Голос родной раздается по комнате, обволакивает его как теплая вода, как тягучая патока. — Послушай меня внимательно. Дракена уже не вернуть, но он всегда с тобой, он всегда со всеми вами. Я никогда не стану хорошим и не стану частью Токийской свастики, но и не буду и оставаться в стороне. Но я навсегда твой — этого не изменить. — А ты бы хотел изменить? — наконец подает голос Мицуя. — Нет, дорогой Такаши. Жизнь — это сплошная фатальность. Смирись с тем, что ты ничего не контролируешь и никто не способен ее контролировать. Твоя жизнь никогда не была в твоих руках, и ты не должен быть подготовленным и сильным всегда. Поэтому просто отпусти это. Просто прими. Ты можешь быть слабым и можешь потеряться в жизни. Ты можешь быть бессильным и ненавидеть себя. Но я всегда буду любить тебя. Такаши замолкает, опуская глаза в пол, только всхлипывает порой и шмыгает носом. Ран перемещается, одну руку кладя на спину Мицуи, а другую — под коленки и поднимается на ногах, Мицую беря на руки. Такаши еле поднимает руки и цепляется за его шею, утыкаясь куда-то в плечо. Ран несет Такаши в ванную, а Мана в это время бежит с чистым полотенцем, кладя его на стиральную машину, закрывает дверь. Ран опускает Такаши в ванну и снимает с него одежду, тот поддается, обессиленные руки поднимая вверх и давая снять с себя кофту. Расстегивает ему ширинку, а Такаши уже сам снимает домашние штаны. Ран настраивает воду, делая ее теплой, точнее чуть более прохладной, чтобы Мицуя взбодрился. — Сам? — спрашивает Ран. Мицуя кивает: — Ага, только не уходи, пожалуйста. Ран усмехается: — Не уйду я. Мицуя справляется со своим телом, хоть и пользоваться мочалкой кажется какой-то сложной задачей, а вот помыть волосы все равно просит Рана. — Так отросли, — говорит он, массируя его голову. — А хочешь, я тебя подстригу? — Да, очень хочу, — тихо говорит Такаши. — А как?.. — Помнится, ты мне рассказывал про свою татуировку, как у Дракена. Давай теперь покажем ее всем. Такаши улыбается: — Хорошая идея. Ран его обтирает полотенцем, надевает чистую одежду, приготовленную Маной. Потом бреет его лицо, сидя на краю ванны и приблизив Мицую к себе, держа его за талию. Мицуя даже сам чистит зубы, правда делает это в два раза медленнее, чем обычно, но это ничего по сравнению с тем, что в таком состоянии он мог бы и остаться надолго. Мицуя, кажется, потерял большую часть себя, когда умер Баджи. Как с этим справился Чифую? Наверное, и не справился вовсе. А теперь Дракена нет с ним — Такаши всегда мог почувствовать себя в безопасности, потому что Дракен был сильнее. Такаши умывает лицо ослабевшими руками, смотрит на Рана — у того терпеливый смиренный взгляд. Любит ли он меня? Наверное, я ему опротивел. И жалость только вызываю. — Самого от себя тошнит. Вместо ответа Ран притягивает его к себе и обнимает, голову прислоняя к груди. Так проходит несколько минут — Мицуя все еще не может возвратиться в реальность, чтобы к нему вновь вернулось понятие времени. Ран поднимает взгляд, руками направляет его голову к своему лицу и целует в лоб. — Поешь немного? — Сейчас не хочу. Спать только хочу. — Ну, пойдем поспим, — Ран поднимается, вновь возвышаясь над ним — как самая крепкая стена — будет ли ему за ней нестрашно или она однажды легко развалится и попросту убьет его? Они возвращаются в захламленную комнату Такаши, и Ран смахивает обрезки тканей и эскизы с кровати, хлопает одеяло — вдруг там иголки — и пускает Такаши прилечь. Ложатся вместе и накрываются. Мицуя поворачивается к нему боком, чтобы было легче смотреть Рану в глаза. — Почему не спишь? — Тебя так давно не было и уже глаза закрывать, чтобы тебя не видеть? — Я утром еще побуду с тобой, — тихо говорит Ран. — Правда? — Да, поспи. Утром сделаем завтрак и с сестрами поедим, а потом пострижем тебя. — Хорошо, — слабо улыбается Мицуя. Такаши приближается к нему и целует губы, едва ли касаясь своими губами. Однако в животе все скручивает, и становится так плохо-хорошо, так сладостно. Мицуя понимает, что любит его до исступленной тоски, потому что будущего не видит, потому что оно туманно или, может быть, его нет вовсе. Ран кончиком языка облизывает его нижнюю губу. Мицуе становится щекотно, и он смешно морщит нос. Это хорошо, что он что-то чувствует. Но вместо Мицуи вскоре засыпает Ран. Такаши поднимается на кровати, смотрит на Рана — свет фонаря пробивается в комнату и чуть касается его лица — Хайтани совершенно прекрасен, кажется, он так необыкновенно высок и вытянут, кажется, он напоминает величественную птицу. На лице его будто бы отпечаталось навсегда спокойствие и умиротворение. Мицуя встает с кровати, включает свет настольной лампы и приступает к рисованию эскизов.