ешь мою любовь.

Ну, конечно. Он же такой хороший, такой недосягаемый. Мицуя выбирает путь, который кажется истинным, путь гораздо менее тернистый и опасный, и это совершенно естественное решение для такого парня. Ран бы наоборот удивился, свяжись Такаши с мафией. Его сестренок тогда рано или поздно пришили, и жизнь поломалась окончательно. Организация поглотила бы Мицую, и тогда этот мир потерял потенциально правильного и законопослушного гражданина. У Рана была такая жизнь, что начал он ее с криминала — с Риндо они убили в тринадцать лет впервые и в общем-то не чувствовали себя раскаявшимися. Шуму тогда было… В газетах и по телевидению вовсю трубили о двух братьях, самых настоящих кровожадных убийцах. Ран усмехнулся: сказано-то как громко, но ему понравилось. В тот момент он ничего не почувствовал и когда загремел в исправительную колонию — тоже. С Риндо была ситуация аналогичная, они оба не ощущали ни раскаяния, ни какого-то желания все переиначить, исправить, время вспять повернуть (будь такое возможно, ха-ха)… Да даже будь возможно, Хайтани вновь вернулись к преступности, рано или поздно произошло что-то такое, что подбило бы их совершить какой-то вопиющей жестокости поступок. И вот снова Хайтани — убийцы, Хайтани потенциальная сила мафии, Хайтани это с высокой долей вероятности ее верхушка, ее истинное зло, та самая гниющая голова рыбы. Рана всегда устраивал такой расклад событий. Он только однажды пожалел об этом. — Жаль, что мы с тобой в разных мирах, — произнес Ран тогда, и на лице его отразилась улыбка. Мицуя не понимал: то ли сожаления, то ли смирения. Ран тогда взял его на руки будто маленького котенка — Мицуя по сравнению с долговязым Хайтани казался гораздо меньше — и крепко поцеловал его в скулу, даже как-то целомудренно. Такаши вмиг показалось, что это на прощание, и внутри у него все сжалось, кровь отошла к бьющемуся о грудную клетку с бешеной скоростью сердцу, а голова была вовсе пуста. Он не знал, что сказать, Такаши как будто разом разучился мыслить и растерял свое привычное спокойствие и флегматичность. — Ты со мной прощаешься? — Я постараюсь сделать это, дорогой Такаши, — когда он произносил его имя, у Мицуи в горле всегда пересыхало, и сердце вовсе норовило от быстрого темпа остановиться. Такаши страшно. Страшно. — Чем ты собираешься заниматься? — произнес Мицуя пересохшим ртом, Ран сжимал его в своих объятиях длинных рук, сгребая в охапку. Целовал в скулу, висок, щеку, уткнулся в шею, вдыхал запах. Но вдруг Мицуя услышал: Ран усмехнулся. Но почему-то продолжил хранить молчание. — Говори, куда ты уходишь? — Этого тебе уже не дано знать, Такаши. У меня есть секреты, которые придется сохранить в тайне. Даже от тебя, — произнес он куда-то в шею, и голос его вроде приглушен, но Мицуе он кажется раскатом грома. — Если ты уйдешь, я никогда не приму тебя обратно. Я тебя забуду, — Такаши помнит, как произнес это как можно более равнодушней, стараясь сохранить ровный голос. Сам своим словам не верит, сам не понимает, правда ли это, верен ли он прежде всего самому себе. Но он не знает ответа. — Я буду жить другой жизнью. А ты там сам… живи как знаешь. Всегда есть другой выход, Хайтани. Вместо ответа Ран поцеловал его в губы горячо и пылко, и Мицуя почти тогда, кажется, задохнулся. К горлу подступил ком — ему совершенно искренне захотелось плакать, но Такаши, впрочем как всегда, привык сдерживать непрошенные чувства в себе. — Я бы хотел, дорогой Мицуя, отвезти тебя туда, где никто не сможет найти. Держать тебя в клетке взаперти, чтобы любить тебя, когда я захочу, чтобы ты был только моим. Не смей идти на поводу у Хаккая, не смей… — О чем ты, придурок?.. — перебил Мицуя, уклоняясь от его объятий, но тут же ластился к нему обратно, потому что это что, блять, это что, их последняя встреча? Придурок, я тебя ненавижу. Я ненавижу тебя, Ран, отдавалось в сердце и норовило выскочить наружу. — … Не смей, иначе он долго будет мучиться, — улыбнулся по обыкновению пугающе. — А я когда-нибудь сойду с ума, Такаши, и сделаю так, что ты отныне будешь только моим. Попадешься мне на глаза — и проснутся призраки прошлого. Ран нес какой-то абсурд, и Мицуе становилось страшно, как в целом всегда было жутко от ауры, исходящей от Хайтани, никогда не знаешь, что от них ожидать, но сердце Такаши все равно выбирало одного из них. Конечно, гораздо легче было бы полюбить Хаккая, который всегда предан ему, он всегда хороший, всегда поможет, разделит боль. И Мицуе хочется промыть себе мозги, прочистить кишки, лишь бы не чувствовать это, когда Ран целует его в губы. Ран опустил его на землю. Но Мицуя неожиданно для самого же себя прилип к нему, не очень соображая, что в тот момент происходило. Такаши семнадцать, и он не понимал себя, не понимал, что ему делать со своей сложной иррациональной любовью. Она будто смеялась над ним, противореча его нутру. И Мицуя обхватил его крепко руками. Ран улыбнулся. — Отныне и навсегда ты мой. Всегда будешь моим, Мицуя. Лицо Такаши исказилось от ужаса. Он понять не мог, почему все так. Почему он с Раном, почему он его любит, почему Ран так нежно его целует, но говорит такие страшные вещи. В следующее мгновение Хаккая может не стать по вине Такаши, и он не хотел этого. Он хотел простого душевного спокойствия. Если б это спокойствие было возможно с Хайтани. Но эти понятия несовместимы. Ран уходит, оставляя Мицую на их месте под мостом у речки. Не оборачивается. Мицуя наоборот смотрит вслед. Надо бежать и никогда не попадаться, иначе проснутся призраки прошлого. Надо бежать. В какую сторону? В сторону уходящего Рана, прильнуть к его спине, обхватить руками, остановить. И это будет значить, что Хайтани возьмет его с собой и, чтобы ему быть ближе к нему, Мицуе придется связаться с организацией. Иначе быть не может — потому что иначе Рану придется поставить под угрозу Такаши, решившего быть вне этой системы. Если Мицуя теперь с ним рука об руку, значит, рано или поздно прольется кровь. Такаши этого не хочет. Можно убежать и постараться не попадаться ему на глаза больше никогда, иначе их противоположные миры сойдутся, и снова польется кровь. Мицуя не хочет его отпускать — Ран ему нравится, даже не так, он влюблен до такого жуткого чувства в сердце, что проще себе память стереть и не знать, кто такой Ран Хайтани, и не чувствовать себя так отныне. Мицуя топчется на месте и принимает сложное решение: он заставляет себя не двинуться с места в сторону уходящего Рана, а наоборот — бежит без оглядки в другую жизнь. У него получается. Мицуя учится жить уж как умеет, но все же исполняет все свои начинания: поступает в школу дизайна, ходит на показы, знакомится с множеством интересных и даже знаменитых в его сфере людей и делает серьезный шаг — открывает свой бренд, шьет одежду по собственным дизайнам, воплощает в жизнь все свои лучшие и, возможно, даже безумные идеи и в общем-то чувствует себя в этой сфере как рыба в воде. Это все — его рук дело, и Такаши устраивает расклад этой жизни. Немного болезненны воспоминания, но все в порядке, если от них отвлекаться. Работа, работа и еще раз работа — она всегда была отдушиной Мицуи, и благодаря ей он не думает о сделанном им выборе. Но когда остается наедине со своими мыслями, когда руки не заняты ниткой и тканью, он возвращается к призракам прошлого. Сделал бы он шаг навстречу Рану — не было бы всего этого, что есть у Мицуи сейчас. Сестры живы-здоровы, они заканчивают школу и поступают в университет; со всеми ребятами он поддерживает связь, а Хаккай вовсе перебирается в сферу поближе к нему. Мицуя знает: Хаккай его любит, жутко и надолго, и Такаши жаль, что он причиняет ему боль своим невзаимным чувством. Может быть, у них что-то получилось бы, закрой Мицуя глаза на свою изначально обреченную любовь. Хаккаю спьяну сносит тормоза. Они однажды вечером решают поболтать о всяком, отвлечься от работы, и компания вдвоем Мицуе вполне нравится. Хаккай всегда был приятным молодым человеком, так еще и красивым, всегда с ним учтив, старался ухаживать за ним еще с юношества… Мицуе все это знакомо, но все также чуждо. У него нет чувств романтических, есть только дружеские — он это понял давно, как бы себя не уговаривал. Такаши понемногу засыпает и в пол уха слушает, пытаясь уловить суть. Хаккай это сначала не замечает, но потом замолкает. Смотрит на Мицую — тот с улыбкой на лице, нарумяненный от алкоголя склоняет голову на краешек дивана, в то время как они сидят за журнальным столиком на полу. Движение навстречу — Хаккаю уже не нужно набираться смелости, алкоголь сам делает свое дело, и он целует его в податливые губы, целует разгоряченную кожу на шее. Как же хочется, как же хочется его любить, раздеть, прижаться к нему голым телом к голому телу. Мицуя, будучи в туманном таком состоянии полусна, резко просыпается, когда чувствует горячие прикосновения Хаккая. Поддается, разрешая оставлять на себе поцелуи. Тело-то реагирует — Мицуе, может быть, хотелось большего, но это все еще ничего не значит. К сожалению. С Раном было бы иначе — с ним разум улетучивается куда-то в ебеня, Мицуя лишается рассудка и уже не соображает. Ран любил целовать беспорядочно, кусать плечо, шлепать по заднице, нежно-нежно гладить, шептать что-нибудь дурацкое на ухо совершенно бесстыдно. Мицуя находит в себе силы его оттолкнуть и понимает: Ран всегда здесь, в его голове, так он прочно засел. Нет никаких призраков прошлого, чувства не притупляются и растут вместе с ним, чем более он о нем думает. Хаккай нависает над ним долговязой модельной фигурой — красивый до одури. На лице у него такое жуткое сожаление, будто бы он вот-вот заплачет… и правда, накатывают слезы, и он говорит: — Прости меня, я немного сошел с ума, — находит в себе силы отстраниться. — Я пойду спать, — говорит Мицуя. И больше они произошедшее не обсуждают. Ран предупреждал. Ран предупреждал. Мицуя помнит это. Но невозможно скрыться от встречи, предначертанной изначально. Может быть, Ран за ним следил все это время? Может быть, он знает о каждом его передвижении, о каждом его новом друге и коллеге, знает всю подноготную о Мане и Луне, где они и как они и, наконец, следит за Хаккаем. Такаши порой об этом думает. С ума сойти, что с этой жизнью не так, даже спустя столько лет Мицуя не может найти спокойствия. Даже не может утихомирить свои чувства — вспоминает прикосновения его длинных пальцев к спине, к бедрам — бывает, вопьется ногтями, и Мицуе хорошо-плохо. Всегда у него взгляд такой — взгляд фиалковых глаз, наполненный любовью. «Мицуя, отныне и навсегда ты мой», — это и правда прозвучало как проклятие. Он находит его, когда Такаши ждал меньше всего. С Хаккаем они встречаются, как только у Мицуи выдается свободный день, и идут обедать, устраиваясь на террасе со стороны вымощенной камнем улицы. Изредка здесь проедет машина, оттого так спокойнее нежели на оживленных улицах, где остается только перекрикивать друг друга. Черный Мерседес, начищенный до блеска, останавливается неподалеку, и парни поначалу не обращают никакого внимания, но Мицуя слышит приближающиеся шаги, стук дорогих ботинок с невысоким каблуком по каменной дорожке. Сердце заходится диким танцем. И страшно, и жутко, и жутко радостно. Может быть, он однажды хотел увидеть его, но не здесь и уж точно не сейчас. Хаккай внезапно нацепляет на себя маску хладнокровия и абсолютного безразличия к появлению Рана. Тот берет стул и усаживается третьим. Галантный до одури, в костюме с иголочки, дорогие часы поблескивают в свете летнего утреннего солнца. — Здравствуй, Мицуя, — он поворачивает голову. — Ну здравствуй, Хаккай. А я предупреждал, — последнее сказано уже обоим. — Давай назначим встречу и потом поговорим. — А можно поинтересоваться, почему нельзя поговорить сейчас? Хорошо, тогда не беспокойся за своего дражайшего друга, Мицуя, его я всегда могу любезно пригласить поболтать о всяком, к примеру, у меня в машине, прямо сейчас. У Мицуи перехватывает дыхание, и уже страшно за Хаккая. Ран осматривает Такаши своим обыкновенно спокойным взглядом, и он точно знает: жертва попадется в его клетку, стоит только сделать малейшее усилие. — Или же ты вместо Хаккая предпочтешь пройти со мной для дружеского разговора в машину? Выбирай. Хаккай тут же подрывается с места: — Я пойду. — Я сказал Мицуе выбирать, — неотрывно он смотрит на Такаши. И Мицуе снова приходится делать выбор. Ран прижимает его к стенке лифта, в противоположной стороне от дверей, и лифт содрогается. Как хорошо, как сладко. Как сладко, как горячо. Он губами припадает к губам Мицуи, резко запрокидывая его голову и держа за подбородок, целует. Проникает языком в глотку, ласкает нёбо, сплетает их языки — Мицуе нравится, и у него внизу все тяжелеет, стоит только Хайтани к нему прикоснуться. Ран сжимает своей сильной рукой плечо Такаши, резко передвигает руку на бедро и приподнимает его одним лишь движением, устанавливая на уровень своего роста. Припечатанный к зеркалу, Мицуя, кажется, слышит, как из зазеркалья другой Мицуя шепчет ему остановиться и бежать и никогда, никогда не поддаваться манипуляциям Хайтани, никогда не сдаваться ему. Но он каждый раз сдается. Наконец-то поднимаясь до квартиры Рана, тот набирает, не глядя, несколько цифр на дисплее и проталкивает Мицую внутрь. Хайтани любит его изводить. На кровати ласкает долго-долго, сминая в своих ручищах. У Мицуи мягкие-мягкие бедра, и он такой податливый, такой кроткий, когда дело касается прикосновений Хайтани. Мицуя любил притягивать его ближе к себе за волосы, туго заплетенные в косы, наматывая на кулак, он знал, что Рану это нравилось. Хайтани обрезал волосы, оставляя солидную мужскую прическу, так что Такаши на этот раз притягивает его за фиолетовый галстук ближе к своему лицу и целует. Одновременно с этим развязывает его, потянув в сторону, затем расстегивает рубашку. Ран стал крепким телом мужчиной, и Такаши с упоением трогает его мышцы. Трогает все части тела, до которых только может дотянуться. В глазах мелькают мушки. Такаши кажется, что Ран и есть его личный демон, личное грехопадение, и он каждый раз утопает в разрушительных чувствах к нему и не хочет возвращаться. Ран такой большой, возвышается над ним крепкой скалой, он одним взглядом заставляет его приковать к себе все внимание. Такаши срывает с него рубашку, самому себе удивляясь, что он на такое может быть способен, но это правда, какая она есть. Мицуя думал, что у всех мальчишек есть шрамы с собственными историями, которые они проносят через всю жизнь, но у Рана за все время расставания рубцов стало гораздо больше и даже грубый шрам есть на животе, видимо, полученный от глубокого ранения. Мицуя молчит, разглядывая их в исступлении. Все его тело — это сплошная история жизни братьев Хайтани, начиная от татуировок, которые они набили вместе с братом, и заканчивая всеми этими рубцами на груди и руках. — Что такое, Мицуя? — произносит Ран по обыкновению своим флегматичным голосом. Наклоняется, беря его руку в свою и поднося ее к своему подтянутому боку, и Мицуя четко ощущает кончиками пальцев рубец от ожога характерной формы — прямо как его татуировка на шее. — Простой татуировки Майки было недостаточно. Символично. Если б Мицуя сделал выбор, пойдя за Раном, а значит и за Майки, эта страница жизни осталась бы вздутым ожогом на его коже теперь навсегда. Ран всегда умел сводить Такаши с ума. Отнимая его руку от клейма, он притягивает ее к своим губам, целуя костяшки, выступающие венки. Щеки Мицуи предательски алеют. И все перед глазами расплывается. Мицуя сдается, утопая в тысячах прикосновений его сильных рук. Они всегда знают, как ему приятнее и как свести его с ума. Тело плавится от малейшего прикосновения, и Мицуе уже непонятно — то ли он слился с кроватью, то ли с Раном, то ли вовсе исчез в воздухе, распавшись на атомы. Так обидно получается — не чувствовал он подобное больше ни с кем и никогда. И Ран знает это, знает, что владеет им всем — его мозгом, его телом, его чувствами. Никаких призраков прошлого нет: Хайтани стоило лишь произнести заветное заклинание, привязав Мицую к себе, и оно подействовало. Мицую оглушает от удовольствия, и он лишь слышит приглушенно, как Ран шепчет ему на ухо, приговаривая: — Отныне и навсегда ты мой, Мицуя. Отныне и навсегда.