Русская принцесса

      Тёмные пряди с отблеском фиолетового плывут меж тонких пальцев, которые любят их гладить, играться с ними, перебирать их, а ещё сжимать чужие шеи и хлопать по плечу, душить и подбадривать…       — Принц, — вдохновённо, раболепно с улыбкой роняет Дадзай, наклоняя голову набок. Веки Фёдора тяжело и медленно приоткрываются, странно-винные глаза, вызывающие ещё бо́льшую улыбку Осаму, с секунду фокусируются на его немного размытом лице.       — И почему я не удивлён…       — Принц и шут… Не находишь красоту в таком сочетании?       Вдох Фёдора наполняет измученные лёгкие и снова напоминает о боли от существования. Поддетый, как упаковка йогурта, он спокойно прикрывает глаза, подстраиваясь и одновременно будто отклоняясь от пальцев Осаму. Они проходятся по виску, зарываясь в немного грязных волосах, и меняют специфичную причёску до неузнаваемости, изгибая так, что фиолетовый оттенок становится ярко видим из-за переливов на свету ламп. Дадзай наблюдает за дивным цветом и правда увлекается, не обращая внимания на притихшего Фёдора. Он улёгся между ног Осаму, уложив голову на бедро. Тот никогда не против.       Несмотря на внутренний тихий-тихий сигнал об опасности, Дадзаю кажется, что он прикасается к чему-то, похожему на родное. К кому-то. Но у него никогда не было родни, Родины, поэтому оно скользит, не поддается чёткому понимаю, узнаванию. Дадзай терпит прилив недоверия и раздирающее грудь какое-то чувство вдохновения, влечения и до сих пор держит губы в ухмылке.       — Песен наслушался? Почему не «принцесса»? — наконец интересуется Достоевский, не открывая глаз.       — Не обидишься?       Фёдор молчит.       — Решено! Тогда принцесса. Русская принцесса… — Осаму, задумавшись, активнее перебирает пряди в руках. — Знаешь, как они выглядят?       Темнота век была относительно светлой из-за включённой лампы, сейчас же абсолютная тьма. Осаму навис над Фёдором, заставляя взглянуть на себя.       Две тьмы встречаются, сталкиваются, и в одной точно плещется недовольство — Фёдор не всегда рад, когда так сокращают дистанцию, особенно Осаму. Но Достоевский слишком спокойный — на вид — и лишь сильнее привлекает к себе внимание Дадзая.       — Они холодные, властные, спокойные. — Тонкие пальцы, любящие сжимать-душить-поддерживать, ветерком пробегаются от виска до щеки, распутываясь из накрученных прядей, и излишне ласково — приторно — останавливаются у края чужих искусанных губ. — Не проигрывают и добиваются своего. Любят меха и изысканный, настоящий чай. Доведут тебя до мук, сведут в агонию, если будешь нарушать их покой и планы. Фёдор-кун… — нежно, — ты самая настоящая русская принцесса.       Обжигающие, леденящие, цепляющие пальцы проводят по нижней губке, на которой только-только зажила ранка, и стоит хитрому Осаму приблизиться для поцелуя, как Фёдор отрывает голову от чужого тела и умело уворачивается, чтобы не стукнуться лбами.       — Или всё же «принц»? — в насмешку добавляет Дадзай.       — Ведёшь себя так, будто не боишься… — срывается с уст Фёдора шёпотом.       — Любви? — Дадзай про себя хохочет, на деле играется и проводит пальцем по спине, надавливает на лопатку. — Фёдор-кун, что есть любовь? Особенно в понимании заграничного шута. И что значит любовь в уме русской принцессы? Ведь они, не вытерпев холода, влюбляются в красивых и тёплых иностранцев, которые и нарушают их большие планы. Замёрзшие и хрупкие всегда готовы отдать свою душу, лишь бы почувствовать тепло восточных стран.       Фёдор не двигается, слушает шум работающей лампы и молчит, молчит, молчит, а после, не выдерживая нарастающего гула в ушах, не спеша поднимается с нагретого места. Не оборачивается вплоть до двери, кратко прощается, не поддаётся детскому попрошайничеству Дадзая и уходит, терпя фантомное тепло на спине. Нет, он вовсе не замёрз. Для него холод — лишь дом… И Дадзай, конечно же, не прав в таких выводах… Конечно же, не прав…