Предатели и спасатели

      Александр, за всю свою не такую уж и долгую по меркам ближайших олицетворений жизнь, впервые на своей памяти ощущал столь сильную клокочущую в груди ярость. Слепую, яркую, горящую в груди губительным огнем, уничтожающую рассудок и все то светлое, что было когда-то вычитано в книгах или же подарено теми, кто искренне любил его, как отец, лелеющий свое детище Петр, как ласковые, но строгие наставники, как Миша. Петербург стоял, поджав тонкие губы и совершенно не замечая крупные капли дождя, бившие по лицу неприятными уколами, в отчаянной попытке потушить этот неукротимый пожар внутри. Саше было все равно. Дрожащей рукой он сжимал в руках подаренный каким-то министром кольт, чьего имени или лица Петербург уже давно не помнил. Александр всегда был внимателен к окружавшим его людям, старательно запоминал имена и звания, дабы не ударить в грязь лицом и проявить учтивость, воспитание, привитое ему с детства, однако же теперь все изменилось. Происходящее в стране, война и поражения, беспорядки и калейдоскоп из лиц и имен сливались в общую какофонию звуков и красок, стирая и обезличивая. Питер не мог даже вспомнить, с кем вчера изволил отобедать в Зимнем дворце, и, как не пытался, но лица приглашенных гостей не собирались являться в его памяти. Слишком много мертвых, слишком много кричащих, слишком много недовольных, хаос, разрывающий мысли и душу. Все это – было слишком.       Глубоко вдохнув в себя морозный воздух, Петербург резко развернулся на каблуках, окидывая нескольких человек в грязных одеждах, стоящих на коленях с мешками на голове. Здесь, в застенках Петропавловской крепости их не должны были потревожить или прервать допрос. Во внутреннем дворе было тихо, где-то вдалеке слышались крики чаек, и Саша даже не вздрогнул, когда раздался гул полуденного выстрела. Февраль выдался дождливым, несмотря на еще не растаявший снег, и где-то в сапогах неприятно хлюпало, лишь усиливая и без того отвратительное настроение столицы. - Снимите мешки, - короткий и четкий приказ. Александр достает из кармана белый, но уже влажный из-за намокшей одежды платок и вытирает лицо, стирая неласковые поцелуи дождя. Тошно. Саша старается вдохнуть глубже, чтобы унять подкатывающую к горлу пищу и немного успокоиться. Ничего не выходит. Желание разорвать изменников слишком сильное и яркое, затмевающее рассудок и ранящее физическое тело.       Солдаты не медлят, зная норов своего начальника, уже успевшего прославиться своими кровавыми расправами за неподчинение. Недавно вернувшись с войны обратно в Петербург, Александр стал еще более невыносим, не брезгуя метнуть чем или даже выстрелить в подчиненных, пытающихся возразить его прямым приказам. Мешки слетают с голов моментально, и лица, перепачканные в крови и обезображенные отеками и ранами, предстают взору Петербурга. Саша и бровью не ведет, повидал на войне и чего похуже. Воспоминание, где он лично оттаскивал верного ему поручика к ближайшему окопу, а из разорванного живота на мокрую от крови землю вываливались его кишки и прочие органы, оставляя склизкий и зловонный след, было еще достаточно свежо в памяти. Александр не хотел вспоминать об этом, но каждую ночь от слышал во снах грохот известных немецких пушек Круппа и видел все снова и снова, как на заезженной пластинке. - Вы обвиняетесь в измене, - холодным, пробирающим до костей тоном, но довольно звучным, дабы расслышать мог каждый из присутствующих, начал свой приговор столица, - вы обвиняетесь в убийстве и распускании лживых слухов об императорской семье. За свои деяния, каждый из вас приговаривается к пожизненному заключению, с дальнейшей ссылкой в Сибирские земли. Приговор всем ясен?       Заключенные, не сводившие взгляда со своего судьи, немного поежились, сдержанно кивая головами. Еще совсем недавно каждый из них распивал в лучших питейных заведениях Петербурга, весело смеялся, грелся в объятиях любимых женщин и мечтал о светлом будущем, об окончании войны, детях и женах. Деньги и удача лились рекой, развязывали язык и заставляли думать, что их мнение – нечто значимое для страны. Что именно они, буржуазия, смогут привести Россию к успеху и спасению от Царя, проигравшего войну, но продолжавшему сражаться на этом бесполезном и губительном поле боя. Фортуна только, дама крайне капризная. Не зря же говорят, что лучший способ рассмешить Бога – поведать ему о своих планах. - Ложные слухи? – самый молодой из заключенных бесстрашно и самодовольно задирает голову, улыбается красными от крови зубами во все лицо, смеется хрипло и сплевывает окровавленную слюну на землю, — это какие такие ложные слухи, Александр Петрович? Не те ли, что Александра Федоровна передок свой колдуну этому, Распутину трёклятому, подставляет? А после бежит по проводку до самой Германии все планы и секреты страны нашей растрепывать, а? Она изменница и шлюха, и вам всем, ублюдкам, не скрыть этого от честного народа!       Глупость и бесстрашие – бесспорно, удел молодых. Наглость и хамство – невоспитанных идиотов, грязи и болезни людской. Тот ли изменник, кто подрывает доверие к власти, или же тот, кто действует в интересах собственной страны? Страшное время наступает именно тогда, когда эти понятия разделяются и относятся к абсолютно разным людям.       Саша практически рычит, хватает кольт и стреляет ровно промеж глаз, оставляя аккуратное отверстие и заставляя смельчака упасть грязным мешком в сырой снег. Александр чувствует, что дрожит, а глаза застилает непонятная пелена. Зрение и без того стало каким-то нечетким, заставляя лекарей разводить лишь руками, бормотать что-то о возможной катаракте или глаукоме, но оставаться такими же бесполезными, как и все остальное окружение Петербурга. Злость не унимается, Саше кажется, что остальные поддерживают это выступление, что глубоко внутри соглашаются и смеются над бессилием властей прекратить все эти мерзкие разговоры. Ярость вновь поднимается в груди, ослепляет, и больше Александр не раздумывает. Жмет на курок, целится точно и выверенно, тратит всего патрон на каждого, убивая всех приговоренных без жалости, не страшась заглядывать в глаза напуганных близкой смертью людей. Тела один за другим падают в снег, окрашивают грязный серый цвет в ярко алый, и где-то будто бы вдали слышатся крики ворон, коих выстрелы спугнули с веток редких деревьев. - Александр Петрович, - осторожно зовет один из пораженных произошедшем солдат, делая шаг в сторону дрожащего от внутренней раздирающей агрессии Петербурга, - как же так… Дума же постановила, так нель…       Договорить солдат не успевает, ведь пуля – быстрее слова. Саша стреляет так же точно, как во время незапланированной казни, тратя последний патрон и все больше шокируя замерших солдат. Обстановка накалялась все сильнее, и, не смотря на мороз, дышать становилось трудно и душно. Убийство солдата – не равно убийство заключенного, что вызвало в окружавших Александра вооруженных людей волну негодования и сомнения. - Приказы и решения императорской семьи не тебе, собаке, оспаривать! – практически кричит Петербург, убирая оружие за пояс и пригвождая растерянных тюремщиков к земле. Массовое убийство не принесло никакого облегчения и совершенно не насытило внутреннюю жажду крови. Если бы Александр мог, то с удовольствием пристрелил бы каждого, кто посмел присоединиться к бунтующим массам и всем этим бесполезным комитетам. Даже великих князей, предавших царскую семью. Александр уважал и любил великого князя Николая Николаевича и вовсе не ожидал, что тот, сгораемый из-за детской обиды на Николая Александровича, решится на такую гнусность. Ему следовало лишь смириться с тем, что его сняли с поста главнокомандующего, вполне заслуженно, за поражение, а не объявлять себя новой правящей властью и мстить Императору. Предатель. Предатели. Его окружали одни лишь предатели! - Какого черта тут происходит!? – громкий и уже родной голос раздается где-то сбоку, заставляя Сашу резко развернуться и удивленно застыть. Московский должен был прибыть в Петербург только через неделю, и Питер никак не ожидал, что увидит его здесь и сегодня, пускай и искренне был рад, что Михаил теперь здесь. Он оставался единственным, кому Романов еще мог доверять и к кому не страшно было повернуться спиной.       Москва же, наоборот, радости от встречи явно не испытывал. Не застав Александра в Зимнем Дворце и с трудом достав информацию о его местонахождении, Михаил сначала испугался и забеспокоился, но вскоре поддался внезапной злости. В последнее время Саша предпочитал присутствовать на допросах и казнях лично, что не могло не вызывать у Московского бурю отрицательных эмоций. Становясь все более кровожадным и неуправляемым, Александр неумолимо терял свое лицо в рядах своей армии и подчиненных, превращаясь из мудрого правителя в больного на голову диктатора. Миша и сам не знал, почему хотел уберечь его от этого, ведь сложившаяся ситуация идеально подходила для смены власти, которую, как ни крути, Михаил поддерживал и желал. В этом не было чего-то личного, и будь на месте Саши кто-то другой, то звание столицы давно бы вернулось к Москве, однако, наличие на посту именно Сашеньки Романова все усложняло. Предать или ранить его Московский не мог, и это раздражало еще больше, ведь нужно было думать о будущем страны, об империи, а не о нежных губах возлюбленного, его стихах и всех тех красивых словах, что Александр говорил в порывах своей чистой и непорочной любви. Чувства всегда были лишь преградой, и Миша злился сам на себя, осознавая, что ничего не мог с собой поделать. Влюбившись в Петербург, он стал слишком слаб, утратил хватку, но сделанного не воротить. Перестать испытывать любовь он не мог, а ежели и пытался, перед взглядом вновь и вновь появлялось красивое лицо Романова, разжигая в сердце пламень и не давая пойти против. Он давно проиграл этот бой, и войну с самим собой.       Александр же не унимался, и сцена, которую застал Московский, явно не помогала им обоим во всех их миссиях. Стреляя по своим людям, по петербуржцам, Романов вновь и вновь ранил лишь себя, учиняя беспорядки и все больше подрывая авторитет власти. Михаилу становилось все сложнее сдерживать народное недовольство, покрывать подобные вспышки ярости у Петербурга, и сейчас, видя, как окружившие Сашу солдаты схватились за оружие, Москва явно ощутил, как страх за нерадивого любовника сдавил горло. Они же сейчас попытаются убить зарвавшегося командира, и, пускай у них ничего не получится, это не избавит Александра от мучительной боли и долгой болезни. - Всем вернуться на свои рабочие места, дальнейшие указания получите позднее, - рыкнул Московский, кивая пришедшим с ним солдатам и офицерам, чтоб занялись уборкой тел и улаживанием конфликта. Лично он к этому вопросу вернется позднее, когда наконец-то уведет Сашу отсюда и они поговорят. Все это безумие было необходимо прекращать, и как можно скорее и радикальнее.       Хватая застывшего Романова за руку, Московский быстрым и чеканным шагом повел его в помещения, нарушая запрет на шум и заталкивая сопротивляющийся Питер в кабинет начальника охраны, достаточно хорошо изолированный от звука, чтобы их разговор не могли подслушать. Александр явно был недоволен подобным обращением со своей царской персоной, но Михаилу было слишком наплевать на обиды этого ребенка, который показался когда-то ему достаточно взрослым, чтобы вести с ним соответствующие беседы. Его ли упущение, что Саша вырос вот в это – большой вопрос. Веря в свою непогрешимость, Москва списывал все на излишнее общение со всей безмозглой верхушкой, что последние года тащила Россию к огромной пропасти. - Ты что же творишь, а!? – Москва, как всегда, ставит вопрос ребром, не стараясь обходить острые углы, - совсем на войне контузило, раз позволяешь себе подобные выходки? Казнь без решения суда? Убийство солдата из охраны? Саша, твою мать, какого хрена с тобой происходит!?       Михаил хватает возмущенного и всклокоченного, будто кот после драки, Александра за солдатский мундир и хорошенько встряхивает, заглядывая в серые, ставшие темнее, чем обычно, глаза. Романов в ответ лишь скалится, цепляется руками за схватившего его Московского и пытается разжать хватку и вырваться. Во-первых, это неприятно. Во-вторых, он столица, а Михаил – его подчиненный, и он не смеет так с ним обращаться. В-третьих, он уже не маленький, чтоб его отчитывали как нашкодившего ребенка. - За свои преступление они заслуживали только смерти, и я не собираюсь перед тобой отчитываться за свои решения! – шипит Александр, все-таки отрывая руки Михаила от себя и делая пару шагов назад, - если ты приехал, чтобы читать мне нравоучения, то можешь катиться обратно к себе.       Мише кажется, что еще немного, и он ударит Романова. Вот еще одно неосторожное слово, отчего-то бьющее точно в цель, прямо в сердце, и он разукрасит крепким ударом это прекрасное лицо. Московский сжимает руки в кулаки, тяжело дышит и про себя считает до десяти, чтобы успокоиться и не начинать драки. Им еще только этого не хватало, для окончательного пиздеца в их жизни и отношениях. - Саша, - достаточно успокоившись, чтобы продолжить разговор, уже более сдержанно начал Московский, - ты должен переста… - Я ничего не должен! Я – это власть, и никто, слышишь, никто не смеет указывать мне, что мне следует делать, а чего нет! Да кто ты такой, Московский? – почти с усмешкой бросает Романов, облизывая вмиг пересохшие губы. Не смотря на хорошую отапливаемость в служебных помещениях, Саше казалось, что он дрожит именно из-за холода. В конце концов, он сильно промок, пока стоял под февральским холодным дождем. - Я тот, кто еще может называть себя твоим союзником, - медленно, будто проговаривая по слогам, произносит Михаил, делая наступательный шаг к дрожавшему Александру, - а их, поверь мне, осталось совсем немного. - И что ты сделаешь? Предашь меня, как и все они, да?! – Саша, стараясь не уступать в конфликте, также делает шаг вперед, становясь к Москве практически вплотную, - ну давай, попробуй, сделай это, Миша, покажи мне, наконец, свое настоящее лицо, о котором мне говорила Тв…       Договорить Александру не дает рука Московского, грубо зажавшая ему рот. Миша чувствовал, что, если позволит Романову закончить свою речь, он без сомнения не сдержится и таки развяжет драку, от которой их разделяло лишь еще одно непроизнесённое слово. Каждая фраза рвала в груди на куски что-то столь важное и ценное, причиняя боль, что хотелось остановиться, прекратить всё это, но Саша не унимался, будто не ценил то, что они имели на двоих друг с другом, и сдавленно мычал через ладонь, пытаясь убить Михаила взглядом. Если бы Петербург так умел, то Москва был бы мертв, он был в этом уверен. - Замолкни, - сквозь зубы выдавливает из себя Москва, лишь крепче зажимая столь грязный от слов рот рукой, - не смей говорить о том, чего не знаешь.       На удивление, столица подчиняется этому приказу, смотрит уже чуть более осознанно, чем до этого, шмыгает носом и тяжело дышит, стоит только Московскому убрать руку от его лица. Заметив мелкую дрожь Александра, Михаил тяжело вздыхает и снимает с себя солдатскую шинель, накидывая её на плечи притихшего Петербурга и старательно кутая промокшего насквозь любовника. Романов заботу принимает, сам кутается сильнее, утыкаясь носом в мягкий ворот и с удовольствием вдыхая родной, успокаивающий запах, окутавший его. Не смотря на сырую одежду и наполненные водой сапоги, становится теплее. - Не делай больше глупостей, ладно? – устало шепчет Москва, доставая из кармана брюк помятую пачку сигарет и закуривая, долго возясь с немного отсыревшими в такую погоду спичками. От вкуса сигарет уже тошнило, как и от происходящего вокруг, но перестать Михаил не мог. Уж слишком хороши были эти моменты, когда можно просто освободить свой разум и отдаться небольшому перерыву на никотин. - Я сам решу, - холодно, но уже спокойно выдает Александр в ответ на заботу, - и все предатели, посягнувшие на самодержавие, ответят за свою измену. - Иди к черту, - внезапно спокойно бросает Московский и резко вылетает из кабинета, хлопая дверями. Александр не хотел его слышать, так почему он должен был спасать того, кому это совершенно не нужно? Не маленький, пусть теперь сам справляется с происходящим дерьмом.       Михаил садится в ожидавшую его машину, поеживаясь от холода без любимой шинели, оставленной Петербургу, и долго думает, прежде чем назвать адрес. Стоило отправиться на вокзал и возвращаться к себе, но ведь он проиграл эту войну уже давно. Отдав приказ возвращаться к Зимнему дворцу, Москва не жалеет о своем решении и секунды. Вечером они снова поговорят, а пока стоило успокоиться и многое обдумать. Ведь когда любишь так сильно, оно и в горе, и в радости? Так, вроде, говорили люди.