Серая Леди

— Тебе следовало его убить. Мой дедушка аккуратно положил два кубика сахара в ложечку-шумовку, прицепленную к краю его чайной чашки, и принялся радостно наливать чай. Пока он наблюдал, как куски сахара тают и разваливаются под струйкой кипятка, его изрезанное морщинами лицо расплылось в улыбке, с губ сорвался довольный смешок. Оказавшись в ловушке, сахар окончательно распался на части под напором горячей заварки. — Мой брат не создаст проблем, — ответила я. Баатар раздраженно взмахнул рукой: — Сегодня, может, и не создаст. А завтра? Если сильные чувства вовремя не обуздать, то они, дорогая внученька, потом так полыхнут… Он вопросительно посмотрел на меня: — Наверное, лучше притушить искорку, а не ждать, пока она спалит весь дом? — Я тут переговорила с одним из наемников… — Мне нет дела до ваших агентских сговоров! Я толкую о том, что Алтан в погоне за местью может предать свой дом. Мальчишка импульсивен. Ты должна найти Разумовского и устранить… — Это мы всегда успеем, — сказала я, смягчив тон. — Но я заключила соглашение. Дракон проследит, чтобы Алтан никуда не лез. Он за него отвечает. На этом спор для меня закончился. Мужчина откинулся в кресле, словно бы нехотя согласившись со мной, и подтянул повыше край укрывавшего его пледа. — Этому господину не повредила бы лишняя пара глаз, — хмыкнув, пробормотал Баатар. По его мнению, конечный результат куда важнее поиска решения. Меры, которые я принимала, означали, что в Гонконге и в Питере проблем у него поубавилось. И он редко задумывался о том, откуда вообще брались эти решения. Одной рукой я держала чашку, другой же рассеянно водила по бедру. Там у меня висел смотанный трос с крюком-кошкой на конце, и это придавало мне уверенности. Дедушка отчасти был прав. Добиться своего — это здорово. Но лично мне больше по душе погоня. Я смотрела на мужчину сквозь завесу пара, поднимавшегося из моей чашки. Он поджал губы — словно он над чем-то размышлял. От напряжения кожа на подбородке побелела, и стали заметнее старческие пятна, которые выглядывали из-под обвитого вокруг шеи шелкового платка. — Но это еще не все? — произнесла я. — Что, настолько заметно? Думаю, он бы покраснел, если бы не его слабые сосуды. Но он лишь горько улыбнулся и извлек из ящика стола, за которым мы сидели, свернутый лист бумаги и четки. Баатар покатил кресло-коляску назад, закашлявшись от усилия. Он защелкал какими-то рычажками на кресле. Слабое нажатие на маленькие шестеренки привело в движение шестерни побольше — и заводной механизм наконец прокрутил колеса и подвез дедушку ко мне. — Разумовский и твой брат — это далеко не вся проблема, что может нам помешать, — произнес он. — Погляди, что нашли у одного из людей клана Арвино. Я поставила чашку на серое блюдце и взяла протянутые Баатаром четки и клочок бумаги. Для этого пришлось передвинуть острые ножки стула, и их острия еще глубже вонзились в роскошный ковер. Края записки обгорели, и от неровных подпалин по всей бумаге разбегались зеленоватые разводы. Четками же явно часто пользовались: стеклянные шарики молитвенных бусин были отполированы до гладкости. — Юма. Дедушка вот так называл меня по имени, только когда был предельно серьезен. Или когда ему что-то было от меня нужно. Я развернула бумагу. От нее неприятно повеяло едким душком гари. Я пробежала взглядом по уверенно выведенным линиям. В чертеже угадывалась аккуратная и твердая рука, рисунок был плавным и отточенным. И тут мои глаза наткнулись на метку мастера — в тот же миг, когда на нее указал мужчина. — Если Надери все-таки вернулся… — Хакима Надери больше нет, — слова невольно слетели с моих губ. С тех пор как ученый покинул пост главного мастера нашего дома, прошло не то что много лет — прошла целая жизнь. Дагбаев сосредоточенно обдумывал следующий шаг: — Дорогая моя, ты же знаешь, что́ это такое. — Да, — я снова взглянула на бумагу. Чертеж изображал механически-кристаллическую конструкцию, вживленную в грудную клетку. Я смотрела на схему сердца. — Мы полагали, что все было уничтожено. Но если всплыло вот это, может отыскаться и еще что-нибудь. И я наконец избавлюсь от этой коляски, — сказал он. — И буду ходить по своему дому, как и пристало главе клана. — Возможно, пора передать обязанности главы клана кому-то другому, — ответила я. Баатар Дагбаев уже много лет не мог перемещаться по комнатам самостоятельно. Я и брат никогда не переставали напоминать ему об этом. Так что перед нами были не просто клок бумаги и четки. Для мужчины это был ключ к бессмертию. — Это же всего один чертеж, — продолжала я. — Ты считаешь, что если даже мы обнаружим остальные разработки Надери, то наши мастера сумеют воссоздать его творение. Еще вопрос — от чего это все запитать… — Юма. Прошу тебя. Я посмотрела на дедушку. Время не пощадило его тело, и без того от рождения хрупкое. Однако его глаза даже по прошествии стольких лет все еще не отличить от моих — золотых, как у всех из рода Дагбаевых. Этот свет не выцветает ни от старости, ни от болезней. Его глаза светились тем же светом, что и кристаллы, дававшие жизнь чертежу, что я держала в руках. Теперь этот взгляд просительно смотрел на меня. — Мы с тобой обеспечили этой семье такое процветание, о котором ни твоя мать, ни твой отец и не мечтали, — произнес он. — Если мы сможем воссоздать эти приспособления, то процветание — то есть наше процветание, Юма — продлится целую вечность. Наш род станет будущим Гонконга. Да что там, весь мир встанет на путь прогресса. Дедушка всегда любил выспренные речи. Если прибавить к этому его тщедушное телосложение, неудивительно, что его родители ни в чем не могли ему отказать. — Я не могу работать агентом по всему миру. Вполне возможно, я ничего не найду. Баатар облегченно выдохнул: — Но ты же поищешь? Я кивнула и отдала ему чертеж, однако четки оставила себе, запихнув скрученную петлю в карман. Я повернулась к выходу из кабинета. — И еще, Юма… Если он жив, если ты найдешь его… — …То ничего не изменится, — откликнулась я, не давая мужчине вытащить на свет забытое прошлое. — Мой долг, как и всегда, — служить процветанию этого дома. Ближе к вечеру в окрестностях площади все еще было полно народа, толпившегося в предвкушении празднеств по случаю Цинмина. Лица горожан раскраснелись от усиленной подготовки к ежегодному местному обычаю — поминовения усопших. Однако обнаружить слежку помогли мне не местные жители, а один торговец, от выпитого еле стоявший на ногах. — Да идите вы все в мерзлую титьку! — бормотал торговец, разъяряясь от напора толпы. Он отталкивал всех, кто пытался взять его под руки. — Не нужна мне ваша помощь! Кругом гудели рабочие, лишь одна светловолосая девушка замерла на краю площади. Не выпуская ее из виду, я наклонилась к рассевшемуся передо мной торговцу. — Вставай уже, — сказала я ему. Мужчина посмотрел на меня снизу вверх и с недовольным видом потянулся к висевшему на поясе кинжалу, вырезанному из бивня морского зверя. Я заглянула ему в глаза, и его взгляд скользнул вниз — к лезвию у меня на поясе. Пьянчуга тут же убрал руку от клинка. — Вот и молодец, — похвалила его я. — А теперь прочь с дороги. Он молча кивнул. Затем торговец попятился и побрел поперек улицы; вокруг него на миг рассыпался и вновь засновал торговый рой. Моя же непрошенная провожатая не шелохнувшись, наблюдала за мной издалека, от одного из рыночных ларьков. Я пошла дальше сквозь толпу. Люди резво расступались передо мной. Улучив наконец удобный момент, я юркнула в закоулок и выпустила крюк-кошку на веревке в направлении деревянной поперечины, нависавшей над проходом. Я мигом поднялась в гущу тьмы и стала ожидать. Секундой позже в проулке появилась и моя провожатая. Одета девушка была неброско, ее многослойный наряд не привлекал внимания на прогулочных улицах города. Однако богато украшенный кнут на боку выдавал в ней уроженку Гонконга — или, по крайней мере, подопечную весьма обеспеченного покровителя. Я дождалась, пока она вступит в полосу яркого света, чтобы тот ослепил ее, — и тут же приземлилась сзади. Острия моих лезвий аккуратно были приставлены к ее горлу. — Что-то потеряли, барышня? — сказала я, переходя от шепота к низкому рычанью. Ее рука скользнула к черной кожаной рукояти кнута. Ей явно хотелось пустить его в ход, но благоразумие все же взяло верх. — Кажется, уже нашла, — девушка подняла пустые руки на уровень плеч. — Вам послание. Я вопросительно изогнула бровь. — От вашего дедушки, мэм, — прибавила она. Если Баатар не поумерит свои драматические замашки, то скоро он точно накличет на кого-нибудь смерть. — Давай-ка его сюда. По-прежнему держа одну руку на весу, второй рукой девушка извлекла из-под тугой манжеты небольшую записку. На сургучной печати виднелся знак рода Дагбаевых, а также личная метка Баатара. — Хоть глазом моргнешь — и я тебе глотку перережу, — пообещала я. Я вскрыла записку — и от злости меня затрясло словно в лихорадке. Оказывается, дедушке вздумалось прислать мне помощницу — на тот случай, если мои поиски все же пробудят во мне, как он выразился, «застарелую сентиментальность», и она помешает мне исполнить долг. Я, конечно, внушила себе, что на уме у него были лишь благие намерения. Однако он, кажется, не доверял мне в этом деле с Хакимом. Он повел себя как трус, утаив свои подозрения под пледом и ничего не сказав мне в лицо. — Мне бы стоило прикончить тебя за то, что ты принесла мне оскорбления, — произнесла я, внимательно глядя на девушку. — Представься. — Кира, — ни голос, ни руки не дрогнули. Она была юна. — И ты пошла на это задание, даже не убоявшись моего гнева? — Да, миледи, — ответила она. — Я надеялась, что если смогу угодить вам, то добьюсь более… Более прочного положения в рядах клана. — Понятно. Я повернулась к ней спиной и зашагала к выходу из проулка — если она все-таки хочет на меня напасть, пусть попробует. Она громко выдохнула, резко провела рукой по висевшему на поясе кнуту и пошла за мной. — Куда мы направляемся, миледи? — В храм, — ответила я, похлопав себя по карману, где лежали четки. — Не отставай. Всем известный Храм трех религий находилось все же в Гонконге — но с некоторой натяжкой. Здесь, за окраинными рынками, тлетворный запах города уже вытесняли все ароматы жареного мяса и сладких пирожков. Серое небо города надвигалось словно волна. Оно плескалось под ногами, сбиваясь в гадкие на вид мутные лужицы вдоль закоптелых навесов, устроенных над здешними лавчонками. Я повернулась к девушке: — Останешься здесь. — Мне бы лучше с вами, — возразила Кира. — Ваш дедушка… — Останешься здесь, — повторила я тоном, не допускающим возражений. Сил терпеть игры моего дедушки становилось все меньше. — Служители Храма — истовые верующие. Тех, у кого нет веры, они не очень-то жалуют. Я посмотрела на мою новую подручную в надежде на дерзкий ответ. Кира отставила ногу назад и осторожно перенесла на нее вес тела. Ей все еще не терпелось подраться, чтобы показать себя, но она сомневалась, что сейчас подходящий момент. Я улыбнулась: — Уж это вы всегда успеете, барышня. Сразу за входом в старом здании располагался полутемный притвор, отделенный от главного зала железной решеткой. Сквозь ромбовидный узор сварной перегородки виднелся свет, испускаемый гроздьями желто-оранжевых ламп, которые освещали место для собраний. Около полусотни человек что-то бормотали себе под нос, и их голоса сливались в рокочущий унисон, из-за чего казалось, будто где-то под ними шумит огромная машина. Темные плисовые одеяния скрывали их плоть, но руки и ноги были обнажены и отражали мягкое сияние ламп. Здесь можно было увидеть и новейшие приспособления, и традиционные, более практичные. Местный ты или иностранец — для Служителей Храма это ничего не значит. Подобные именования меркли перед их высшей целью. В центре собрания молодая женщина обращалась с речью к мужчине. — Тело бренно, — говорила она мужчине. — Плоть слаба. — Вера ведет нас вперед, — хором подхватывало собрание. Слова раскатывались эхом в пустом пространстве над их головами. — Душа — вот наше спасение. Однако я сюда пришла не затем, чтобы глазеть. Я держалась в тени, невидимая для паствы, и продолжала осматриваться. Сперва я услышала булькающий голос Брата Антонио — и только после этого увидела его самого. Его лысеющая голова была склонена ровно настолько, насколько позволяла шея. Брат Антонио как раз зажигал искровые светильники по углам алтаря, стоявшего в приделе храма. За ним наблюдала величественная фигура, сложенная из холодного свинца и матового стекла. Серая Леди, святая покровительница Храма. Витражное окно мерцало изнутри, освещенное призрачным сиянием дуговых ламп. Я подошла к святилищу. На алтаре стояли банки с подношениями. Яблоки плавали в жидкости, словно маринованные яйца. Перевязанные бечевками подношения были завернуты в льняную ткань — где-то чистую, где-то промасленную и истрепанную. Над распакованными свертками жужжали мухи. Один из пакетов зашевелился. Из него выглянула маленькая чумная крыса — в ее глазах был вызов: попробуй, отбери! Оберточная марля перевалилась через край алтаря, и весь сверток рухнул вниз, из него выкатился иссохший апельсин. Крыса шмыгнула было за ним, но Брат Антонио прогнал ее назад в темноту. — Юма, — произнес он. Усмешку в его голосе слышно было даже за бульканьем в голосе. — Ты пришла сюда ради размышления? — Ради сведений, брат, — я извлекла из кармана четки. Стеклянные бусины, нанизанные на проволочную цепочку. Брат Антонио повернулся ко мне лицом. Его глаза, спрятанные за стеклами, казались больше обычных. Я протянула ему четки. — Где ты это нашла? — осмотрев четки, он покачал головой и прицокнул языком. — Хотя ладно, мне пора бы усвоить, что ни к чему задавать подобные вопросы. Он тут же вновь принялся исполнять свой обет освещения храма: — С месяц тому назад я видел человека, у которого была эта же вещь. Он приходил сюда, чтобы зажечь искровую лампу и попросить у покровительницы благословения перед делом. Брат Антонио кивнул в сторону изображенной на витраже фигуры. Плащ Серой Леди представлял собой мозаику из бледно-лилового стекла. Ее часто поминали мастеровые, когда все валилось у них из рук из-за неумения или просчетов. Ее благословение часто требовало жертв. — Кожа у него была загорелая, как у пустынника. И был он постарше, чем обычно бывают подмастерья-чужеземцы, которые приезжают сюда, — продолжил свой рассказ Брат Антонио. — Он сказал, к какому клану желает присоединиться? — Он сказал, что живет в доходном доме рядом с особняком клана Арвино, — машиноподобный гул паствы стих. — Вечерняя служба окончена. Меня зовет долг. Брат Завьер похлопал меня по руке. Он подобрал свое темное одеяние и направился в главный зал, оставив меня наедине с моими мыслями. Итак, Хаким вернулся, никого не известив. Впрочем, не могу сказать, что при нашей последней встрече мы договаривались о том, как лучше связаться друг с другом. Я подняла с пола сухой апельсин и положила его к остальным подношениям. Что меня беспокоило — так это то, что он подал заявление как простой подмастерье. Хаким был куда искуснее любого из мастеровых клана Арвино. Сквозь хрустальные треугольники и ромбы храмового витража я увидела Киру — она стояла под уличным фонарем. И не ослушалась моего приказа… По крайней мере, пока. Мое длительное молчание нарушило шуршание чьих-то шагов — небольших, но явно пошире, чем у крысы. Сердце в моей грудной клетке предупреждающе завибрировало, и я повернулась лицом к опасности. — Вы и есть она? — спросил тихий голосок. Из затененного угла за металлической скамьей вышла маленькая девочка. На вид ей было не больше шести-семи лет. — Вы Серая Леди? — спросила она снова. Девочка подошла ближе, пульс стал пульсировать медленнее. В одной руке девочка держала обернутый марлей кулек, весьма похожий на те, что уже лежали позади меня. Другой рукав ее черного платья был пуст и свисал вниз. Я возвышалась над ней, не двигаясь с места. Затем я опустилась на колени, оказавшись с ней лицом к лицу, и осторожно прикоснулась к металлической скамье. Девочка смотрела, как россыпь тревожных искр отражается в моих глазах. — Вы расстались со своим сердцем? — спросила она. Клан Дагбаевых придерживался древнего обычая жертвовать чем-то личным в надежде на то, что это принесет клану процветание. Я посмотрела на девочку. В один из дней много лет тому назад я рассталась с кое чем ценным. — Я это сделала, — ответила я. — Потому что для моего дела так будет полезнее. Девочка кивнула. Свет, струившийся между нами, померк, но мне хорошо были видны паутинчатые прожилки на крошечных пальчиках, сжимавших сверток. В этой части города недуг очень редко настигал столь юных жителей. Служители Храма часто забирали больных к себе, полагая, что отнимание умирающей плоти — это ключ к перерождению человека и обретению веры. — Брат Антонио сказал, что мне становится лучше, — заявила она. — Так и есть, — подтвердила я. Осматривавший ее лекарь явно был нерадив. Похоже, девочке следовало отнять обе руки сразу. Наверняка, хирург, орудуя скальпелем, списал собственную трусость на добросердечие, однако этой нерешительностью он оказал девочке медвежью услугу. Если ей вскоре не отрезать и вторую руку, то паутинчатые сосуды подберутся к груди и в конце концов оплетут сердце. Вряд ли она доживет до следующего Дня Усопших. Девочка закусила губу, явно обдумывая следующую мысль. В этот момент я заметила движение за одной из широких витражных пластин. Не двигаясь с места, я наблюдала, как по улице крадутся какие-то темные тени. Кира была уже не одна. Я шагнула в полутемный коридор, намереваясь выйти наружу. — А вы по нему скучаете? — окликнула меня девочка. Я не обернулась. Я знала, что ее полный надежды взгляд сейчас трепещет, как свет искровых ламп на алтаре. Я знала это, потому что помнила дрожь моего собственного сомнения. Несколько лет назад Хаким задал мне тот же вопрос. Скучаю? По моему сердцу? Или по нему самому? Я дотронулась до моей груди, убеждая себя в том, что сердце пульсирует все так же ровно. — Не скучаю, — солгала я. Кира уже изготовилась к схватке, ее светлые волосы в луче фонаря сияли словно нимб. Пятеро мужчин окружили ее будто прибрежные акулы. Из-за боевых приспособлений их силуэты выглядели зубчатыми. — Отдай нам вон ту прелестную штуковинку — и мы, может быть, не станем убивать тебя медленно, — громко прошамкал самый низкорослый из них, указывая взглядом на кнут в руке Киры. И тут воедино сложились все сегодняшние неприятности: от дедушкиных упреков и навязанной мне помощницы — до мыслей о возвращении Хакима. Я чувствовала, как в позвоночнике потрескивала с трудом сдерживаемая сила — и как ей не терпится выйти наружу. Спесивый подонок и его затруханная шайка как раз отлично подойдут. — А волшебное слово? — вмешалась я в разговор. Тот горластый тип посмотрел на меня, наморщив нос. — Ого, парни, — сказал он. — Теперь волноваться не о чем. Сдается мне, поживы тут будет вдоволь. — Рада, что вы присоединились, миледи, — произнесла Кира. — Да, мы тут как раз решили разжиться скромным вознаграждением ко Дню Усопших, — поддакнул один из здоровяков. — Ваша Милость… Мое появление отвлекло их, отчего круговое построение перекосилось и в нем появилась небольшая брешь. Этого было более чем достаточно. Скорость и решительность действий всегда были моими самыми верными союзниками. Я метнулась к просвету, с широкого замаха ударив в плечо самого долговязого из нападавших. Мое лезвие полоснуло по грязному сукну костюма, и тут же на нем проступило темно-красное пятно. Однако дух из верзилы вышиб уже удар по голове. Тот тип, что был поупитанней, и тот, с мерзким выговором, вдвоем насели на Киру, а двое рослых двинулись ко мне. На моем лице заиграла мрачная улыбка: после столь долгих размышлений мне как раз это и было нужно. Однако моим партнерам по танцу было не до веселья. Их здоровенные плечи были шириной, пожалуй, с тот двойной колокол, что звонит на башне у площади. Они так и не решили, кому из них нападать первым, и их промедление было мне на руку. Я была готова свалить обоих. Я подскочила к тому, у которого был окуляр, попутно ударив ногой прямо в промежность. Он не ожидал, что я его достану, и теперь спешно пытался справиться с болью. Мой следующий мах снизу подрубил его подельнику ноги ниже колена. Затем я выждала секунду, пока упитанный вновь подбегал ко мне, замахиваясь уцелевшей рукой. Каждый раз они думают, что смогут упредить мой второй удар. И каждый раз — зря. — Собирай свои огрызки — и вон с глаз моих, — сказала я ему. Его товарищ уже уковылял во тьму, волоча за собой по грязи бесполезную ногу. Из проулка послышался стальной звон кнута Киры. Затем раздался еще один щелчок, словно лопнула натянутая проволока, на упитанного типа посыпались искры, и он съежился, уткнувшись лицом в мостовую и размазывая слезы по испачканным сажей щекам. Итого четверо. Я огляделась. Куда подевался этот крысеныш с раздутым самомнением? А вот и он — крадется обратно к Храму. Зазубренный крюк-кошка глубоко вошел в наклонный каменный блок над входом в здание, и я тут же врезалась в мерзкого крысенка и покатилась вместе с ним аккуратным кубарем. Когда мы наконец остановились, я оказалась сверху. Его зловонное дыхание было частым и неглубоким. — Ты правда думал, что сможешь убежать? — спросила я низким и ровным голосом. Он в ужасе замотал головой, что должно было означать «нет», однако его засаленная ладонь уже нащупывала на поясе стилет. Подставив лицо под ослепительное сияние ламп, он зажмурился. Он отчаянно пытался вонзить стилет мне в бедро — лишь бы сбросить меня. — Продолжай, — прошептала я. Его глаза расширились от изумления, но он немедля воспользовался моей добротой. Острие стилета проткнуло черную кожу плаща, но дальше не пошло — уперлось в металл. Удивление не сошло с его лица, даже когда его кисть, влекомая силой удара, проскользила голой плотью по лезвию моего клинка. Он не смог вытерпеть боль, как прочие, и его вопль разнесся среди сырых каменных стен. Когда звук отразился эхом от Храма, я подняла глаза. Над нами высилось витражное окно с портретом Серой Леди. С той стороны к цветному стеклу прижалось маленькое личико. Я наклонилась вперед и дотронулась лезвием до шеи поверженного врага, прямо в том месте, где пульсировала тонкая жилка. — Будешь еще здесь рыскать — и тебе конец, — пообещала я. Моя добыча осознала, что ей только что даровали жизнь, и пустилась наутек неуклюжим крабьим ходом. Отойдя достаточно далеко, бандит все же встал на ноги, сжимая истекавшую кровью руку, и шмыгнул в какую-то темную нору — зализывать раны. Стало слышно, как Кира сматывает бухтой свой стальной кнут. — Говорят, у вас нет сердца, — произнесла она воодушевленно. — Похоже, что слухи врут. — Следите-ка за своими манерами, барышня, — ответила я ей ледяным тоном и зашагала по переулку. — А не то мне придется проследить самой. Окраинные рынки были всегда погружены в тень. Однако к тому времени, как мы добрались до доходного дома близ особняка клана Арвино, уже совершенно точно наступила ночь. Получив поощрение, домовладелец щедро поделился со мной записями из учетного журнала — хотя его каракули было почти не разобрать. Надери проживал либо в цоколе, либо на третьем этаже. Я отправила Киру в подвал, а сама воспользовалась веревкой и крюком, чтобы через открытое окно проникнуть на третий этаж. Небольшой камин в задней части комнаты прогорел до угольков, еле тлевших под слоем золы. Я влезла в оконный проем и ступила внутрь. В комнате царил полумрак, лишь над столиком горела единственная лампа. При виде мужчины, дремавшего сидя за столиком, у меня перехватило дыхание. У него были темные курчавые волосы и кожа, загоревшая под солнцем пустыни. В груди начало вибрировать с какими-то запинками. Похоже, этот человек тоже каким-то образом умел останавливать время. — Хаким, — тихонько позвала я. Фигура за столиком зашевелилась. Мужчина очнулся от дремы. Потянувшись с кошачьей грацией, он обернулся на голос и принялся с недоверчивым видом протирать глаза, прогоняя остатки сна. Он был до боли похож на Хакима. Но это был не он. — Госпожа Юми? — он встряхнулся, чтобы поскорее проснуться. — Что вы здесь делаете? — Мы знакомы? — уточнила я. — Нет, миледи, не совсем, — произнес он в изрядном замешательстве. — Но я много раз видел ваше лицо. Он вернулся к столу и принялся рыться в бумагах. Наконец он вытащил какой-то листок, который на вид был старее и истрепаннее прочих, и протянул его мне. Здесь чувствовалась уверенная рука с изящными и аккуратными росчерками пера и скрупулезной штриховкой. Работа принадлежала Хакиму, но это был не чертеж. Это был мой портрет. Я не смогла припомнить, чтобы позировала мастеру. Должно быть, он создал портрет по памяти в одну из бессонных ночей в лаборатории. Волосы у меня были распущены. Я улыбалась. И выглядела влюбленной. Укол, который я почувствовала в груди, оказался столь острым, что мне пришлось перевести дыхание. Но я ничего не сказала этому парню. Сказать мне было нечего. — Как будто только вчера нарисовано, миледи, — произнес он, чтобы прервать молчание. Он хотел сделать комплимент, но его слова лишь углубили бездну времени, которая ширилась посреди моей души. — Брат все время носил его с собой, до самой кончины. — Брат? Он умер? — Да. Хаким Надери. Вы его помните? — спросил юноша. — Да, — это слово будто прилипло к языку, обвившись вокруг корыстного вопроса, который я уже слишком давно держала в себе. Того самого вопроса, насчет которого я и сама не знала, нужен ли мне ответ. Если уж болезненным воспоминаниям суждено впиться в меня тысячей крошечных жал, пусть они кусают все сразу — и покончим с этим. Я посмотрела на парня, который был разительно похож на Хакима: — Скажи, твой брат был женат? — Нет, миледи, — ответил он, попутно гадая, не буду ли я разочарована ответом. — Брат Хаким говорил, что любить дело своей жизни — это превыше всего. Я выплакала все слезы еще давным-давно, так что сейчас рыдать было нечем. Я взяла кипу бумаг и положила портрет сверху. Чернильные линии задрожали в бледном свете ламп. Вот какой я была. Вот от чего я отказалась. Все эти безжалостные жертвы сделали меня такой, какая я теперь. И все это здесь, в этом портрете, в мельчайших подробностях. Я могла удержать прошлое — но никак не вернуть его. — Это все, что есть? Все его труды? — произнесла я мрачным шепотом. — Да, миледи, но… — его голос дрогнул в ужасе, когда я опустила всю стопку бумаг поверх угольного жара, осторожно подув на него. Вощеный пергамент воспламенился и тут же заполыхал оранжево-алым пламенем. Я смотрела, как прошлое пузырится и чернеет, как оно превращается в золу и прах. Однако парень вернул меня в настоящее. Брат Хакима медленно качал головой, явно не веря в произошедшее. Я его понимала — когда теряешь все и сразу, это чудовищное потрясение. Он буквально оцепенел. Я проводила его по лестнице и вывела на улицу. Он подтянул кожаную сумку, висевшую на плече, и вперился в булыжники мостовой. Затем он обернулся ко мне. Его сокрушенный вид сменился всевозрастающим страхом. Заплутав в мыслях о собственном прошлом, я не успела вовремя заметить тени в глубине улицы. До моего слуха донеслось металлическое звякание кнута. Тут же раздался щелчок — и мои руки оказались примотанными к туловищу. — Довольно с вас, миледи, — произнесла Кира. Ее голос звучал самоуверенно. Я заметила, как она оглядела брата Хакима. — За это тебе мой дедушка платит? — так я и думала. Кира весь вечер искала возможности напасть. И как только я обнаружила брата Хакима и на минуту ослабила хватку, она тут же нанесла удар. — Да, за это, — ответила она. — Всем нам. На мостовую выступили два здоровяка. Упитанный тип и его крысовидный подельник шли следом. Это были те самые бандиты из закоулков близ Храма. Пухляк приставил нож к спине брата Хакима, его подельник, оскалясь своей крысиной улыбкой, связал юного подмастерья и всунул ему в рот кляп. Громила шагнул вперед. У него тряслись руки, так ему не терпелось вернуть мне должок. — Аккуратнее с ней, — напомнила Авьета. Она дернула кнут, и металл еще туже стянул мне запястья. Авьета вышла из-за моей спины и встала рядом с братом Хакима. — Мы должны забрать и ее, и Надери — иначе нам ничего не заплатят. Что же, виной всему — неуверенность моего дедушки? Я знала: Баатар чувствует, что его годы идут на убыль, а тут еще рядом как назло я и мой брат. Но он не осознает, чего стоит мое служение клану. Неужели он не понимает, во что оно обойдется ему теперь? — Что с остальным? — спросил бугай и улыбнулся мне так, словно собирался наброситься на угощение в честь Дня Усопших. — Остальное ваше, — ответила Кира. — Было очень любезно с вашей стороны, Ваша Милость, продемонстрировать нам свои таланты, — проговорил он, замахиваясь своей рукой и сжимая пальцы в кулак. Что ж, противник связан, скрывать удар нет нужды. — А вот это значительно ускорит дело. Кулак впечатался в мою челюсть. Он ждал, что я попытаюсь устоять, но вместо этого я сразу же опустилась на одно колено. Под действием инерции его рука врезалась в землю рядом со мной. Я ощутила на губах вкус крови — но равновесие из нас двоих потерял он. Болтовня остальной шайки тут же смолкла. — Ты еще не видел всех моих трюков, — произнесла я, поднимаясь. Во мне забурлила энергия, мощь нарастала волной. Второй братец-бугай попытался вмешаться и врезал кулачищем в грудь. Что-то хрустнуло, но удар я выдержала. Пришел мой черед улыбаться. Кира схватила волочившуюся по земле рукоятку кнута, надеясь сбросить меня. Она резко дернула кнут, чтобы лишить меня равновесия. Но она и понятия не имела, сколько раз за свою жизнь я ходила по лезвию ножа. Все еще со связанными руками, я прыгнула вперед, ударила ногой с разворота и вырубила громилу, а приземлившись — пригвоздила к земле первого. Кнутовище выскользнуло из руки Киры. Она окликнула тех двоих, что держали брата Хакима. — Только попробуйте слинять — убью обоих! — Как сейчас по-твоему — у меня еще осталось сердце? — спросила я, стоя между двух мертвых исполинов, лежавших у моих ног. Кира уже не была так уверена, но с места все равно не двинулась. — Я меч и щит клана Дагбаевых, — напомнила я ей ледяным тоном, чеканя каждое слово. — Мой дедушка хочет моей смерти, чтобы продлить свою хрупкую жизнь ради еще пары-тройки своекорыстных прихотей. Своими желаниями он предал долг и честь нашего клана. Я почувствовала, как в груди запульсировало еще быстрее. — А ты не доживешь до утра, — закончила я. Я взмыла в воздух — куда выше, чем прежде — и со всей силы опустилась на Киру. Мощь этого удара сбила с ног Киру. Схватка, которой так искала девушка, чтобы выслужиться перед моим дедушкой, явно пошла не по ее плану. Каблуки ее сапог колотили по булыжникам, и ее тело приняло решение о бегстве еще до того, как это дошло до ее разума. Когда она поднялась на ноги, в ее лице я прочитала страх. Что бы ей ни рассказывал обо мне Баатар, она сильно меня недооценила. Кира поняла, что последние остатки моего сострадания напрочь сметены гневом — мой вероломный родственник рассердил меня не на шутку. Я шагнула вперед и махнула лезвием по дуге. Почувствовав, что лезвие вошло в плоть, я надавила. Кира что было мочи удерживала в себе потроха. Тщетно. Я быстро добила двоих оставшихся молодчиков, и в переулке за доходным домом вновь воцарилась тишина. Я подняла с мостовой залитый кровью кнут Киры. Перепуганный брат Хакима Надери стоял, прижавшись спиной к стене. Он еле дышал сквозь грязную тряпку, всунутую в рот. Я подошла к нему, словно к зверьку, которого боишься спугнуть. Я развязала путы, намотанные на запястья, протянула ему руку, и его кисть задрожала от моего прикосновения. Едва встав на ноги, он ее отдернул. Он увидел суровую сторону моей службы, которую я никогда не показала бы Хакиму. Но мне пришлось пойти на это. Та мягкосердечная девушка, которой я была когда-то, теперь уже точно сгинула, оставив по себе лишь хладный мрак и серый пепел. — Но как же пробы… — пробормотал он. Его подбородок задрожал от вновь охватившего его ужаса. Постепенно осознавая произошедшеее, он понял, что все-таки не спит. — Что я завтра покажу мастерам? — Ты обучался у брата? — Да… Он обучил меня всему, но ведь чертежи… Брат Хакима догадывался, между чем ему предстоит выбирать: либо начать работать на меня, либо лишиться дела всей свой жизни. Агент клана не допустит, чтобы его знания попали в руки другого семейства. Я видела, как в его перепуганных глазах гибнет вера в невинность этого мира. Я была смертоносной спасительницей и зловещей защитницей. В этот миг жестокого откровения я стала его Серой Леди, тенью, которую следует бояться и чтить. — Завтра ты начертишь новые, еще лучше прежних, — сказала я. Уже не в силах претворять мысли в слова, он молча кивнул и поплелся в ночную тьму. Мне оставалось лишь уповать на то, что к рассвету он соберет волю в кулак. В противном случае, ему от меня не скрыться. Я стояла на балконе, выходившем из кабинета моего дедушки, и глядела вокруг. Вымпелы, свисавшие с карниза, колыхал холодный ветерок. Передо мной расстилался весь город. Дверь кабинета отворилась, и на секунду до меня донесся шум приготовлений к завтрашнему наплыву подмастерьев. В этих голосах и торопливых шагах мне слышался отзвук всех прошедших лет, настолько схожих меж собою, что их было не различить. Лишь два года стояли особняком: тот год, когда красавец из песчаного края стал властелином моего сердца. Да еще тот год, когда я принесла сердце своему клану. Сколько раз Хаким приходил сюда вместе со мной за время, разделившее эти два года? Ветерок, треплющий вымпелы, сейчас мог бы перебирать его кудри, стой он рядом со мной на балконе. «Это такой потенциал! — наверняка сказал бы он, обегая взглядом сверкающие городские башни и зарево Гонконга, подсвечивающее здания снизу. — Такая искусная машина… И как подогнаны друг к другу все детали!» Я рассказывала ему то, что услышала от матери: какие здесь огромные возможности для, какой потенциал таит в себе мир. Наш город двигался вперед, но — предупреждала я Хакима — всего одна неровная шестеренка может все погубить. Один винтик, забывший о своем предназначении, может вывести из строя всю машину. Ковер зашуршал под колесами кресла Баатара. Мои пальцы все еще тянулись к кудрям Хакима — или хотя бы к успокаивающей глади стеклянных четок в моем кармане. Но вместо этого пальцы туго скрутили кнут Киры, который я держала в руках. Хаким хотел вытащить меня из этого мрака, но он слишком поздно понял, что мое служение, мой долг перед семьей так же неотделимы от меня, как моя тень. — Юма? Я молчала, не в силах оторвать взгляд от хрупкого видения и еще более хрупких воспоминаний о былом. Защелкали узлы механизма, и коляска Дагбаева остановилась прямо за моей спиной. — Ты вернулась… — произнес он. — А что с Кирой? Я швырнула кнут Киры на шерстяной плед, укрывавший его ноги. — Понятно. — Она свое дело сделала, — ответила я. — Это которое? — даже никогда не вылезая из кресла, мой родственник умел извернуться не хуже любого танцора. Он подергал за стальную проволоку кнута. — Напомнила мне о моем деле, — сказала я. — Твоем деле? — Баатар только что казался робким, но теперь в его глазах была тревога. Он знал, что сегодня ему предстоит умереть. Его поймали с поличным, и ему не убежать — тем более от меня. Ему оставалась одна отдушина — попытаться как можно больнее ранить меня, прежде чем пробьет его час. Связанный собственной немощью, он мог воспользоваться лишь одним оружием — словами. — Твой долг — служить мне, — напомнил он. — Так же, как ты служила своей матери. Долг. Мать. Правильно подобранные слова могут ранить сильнее любого ножа. — Ты здесь затем, чтобы выполнять мои приказы, — прорычал он. — Нет. Я поклялась служить этому дому, — в моей памяти ярко вспыхнул данный мной обет, клятва всех агентов. И теперь я повторяла ее без малейшего усилия и без раскаяния. — Этому дому всегда я буду верна и преданна, его надобности ставя превыше своих. Ему я вверяю разум мой, тело и сердце… Те же самые слова я говорила Хакиму в ту ночь, когда решила, что между нами все кончено. Я не могла принадлежать ему, ибо сама уже не принадлежала себе… — И этим долгом агента здесь распоряжаюсь я, — голос Дагбаева вернул меня в сегодняшний день. Он сжал подлокотники кресла так сильно, что костяшки его пальцев побелели. — Ты принесла клятву матери — и что же ты сделала затем? Она погибла, потому что ты не смогла проявить силу. А потом ты чуть было не оставила семью. И ради чего? Любви? Заботы? Где же тогда был твой долг? Он буквально выплевывал слова мне в лицо. Эти паутинчатые прожилки, этот недуг… Надо было вырезать его сразу. Знатную же услугу я оказала своей семье, потакая его безумию. — Я вырезала свое сердце ради семьи. Ради тебя, дедушка, — произнесла я. — Я отдала себя всю. А что ты сделал для клана за все эти годы? Мужчина зашипел словно искра, что угодила в воду и тщетно пытается разгореться вновь, при этом зная, что ей уже не суждено запылать. — Все это для тебя сделала мать! А я прожил свою жизнь, стараясь доказать, что именно я этого достоин! — выпалил он. Его слова были исполнены отвращения. Он распалял свой гнев, его злоба отравляла воздух, как утечка химиката. — Возможно, ты видишь во мне предателя, но виновата в этом только ты, внученька. Если бы тебе можно было доверить хоть какие-то решения, то я бы и не стал ввязываться во все это. Я позволила ему стать этим чудовищем. Я терпела его кровожадные замыслы и устремления — лишь потому, что я боялась оказаться в будущем, где нет Баатара, Алтана, где нет никого, кто помнит меня прежней. Будь я решительнее, я бы покончила со всем этим много лет назад. Я отсекала от себя кусок за куском, но так и не набралась храбрости, чтобы вырезать ту часть себя, которая, и я это знала, в конце концов опозорит наш дом. — Сегодня, в этот самый день, я как раз убежала бы с Хакимом, если бы ты не потрудился напомнить мне о долге, — произнесла я. В тот день он пришел ко мне, и столкнул меня с действительностью, в которой я пренебрегла своим служением. Смерть матери стала для меня ударом. И даже, когда открылось, что ее убийца жив, я все же почувствовала облегчение. Когда мой разум затуманила страсть и я была на волосок от неверного решения, именно дедушка помог мне отделить долг от чувства. Я знала: не сделай он этого — и я могла бы никогда не превратиться в того человека, которым должна была стать. Его жуткий поступок позволил мне по праву носить мою мантию… Я подошла к нему и положила ладонь ему на плечо. Под дорогим шелком и желто-восковой кожей прощупывались старческие кости. В моей грудной клетке нарастала пульсация. Баатар посмотрел на меня, и золото его глаз начала застывать подобно осколкам битого стекла, по мере того как усиливалась мощь моего пульса. — Я всегда отвечала за тебя, — к моим словам подмешивалась прохлада морозного воздуха. — Дедушка, больше я тебя не подведу. Я чувствовала, как встают дыбом волосы на затылке. Я провела рукой от его плеча к лицу. Мальчишеский локон, когда-то ниспадавший на его висок, поредел и исчез уже много лет назад. Из моих пальцев выскочила лезвие и пронзила Баатара. Вывести его сердце из строя не составило никакого труда: ослабевшая мышца, побуждавшая моего родственника к темным делам, в конце концов замерла у него в груди. Его глаза закрылись, и подбородок уткнулся в мою ладонь. Я взяла телефон и набрала знакомый номер. Послышались гудки. — Да, миледи, — в трубке раздался мужской голос. — Передай моему брату, что наш дедушка скоропостижно скончался. Отныне его делами заведую я. — Понял и принял. — И последнее…береги его. Ответа не последовало. Вызов был сброшен. Пульсация в моей грудной клетке замедлилась и вернулась к ровному ритму. Я обернулась и стала вновь глядеть на городскую панораму… Холод сегодняшнего вечера проберет ее до костей, но завтра она снова двинется вперед, пульсируя в ритме жизни. Двинется в будущее… Такая искусная машина.