Ещё одно зло во благо

— Не может быть, перепроверь! Лир устало потёрла глаза, борясь со сном и головной болью. В свете одинокой свечи лицо матери казалось застывшей маской ужаса, с глубокими тенями под глазами, точно у давно больного человека. Пьянство оставило свои следы, особенно с возрастом, пусть придворные дамы и не считали пристрастие к вину тяжёлой зависимостью — благородный напиток же. Бокал в день рекомендуют лекари, а пара бокалов точно не навредит. Мать и сейчас была пьяна — судя по истеричным ноткам в голосе и эмоциональной жестикуляции. Спрятав взгляд, чтобы не выдать презрение, Лир пододвинула бумаги с огромной бордовой печатью. — Ошибки нет: глава инквизиции Иоганн IV повысил церковные налоги для всей знати, не только нам. Вот приказ, вот печать. — Но… как же нам выжить? Они отберут почти половину нашего дохода! На самом деле обычный солдат, рискующий жизнью, получал куда меньше за год, чем бесполезная герцогиня Мария Вайнрайт за день. Лир и собственную работу считала бестолковой по меркам Империи, но матушке не было равных в праздности. — Значит, научишься жить скромнее. Война идёт, помнишь? — Она никогда не заканчивалась, — парировала матушка, и Лир про себя невольно согласилась. — Будто я не знаю, что на самом деле происходит: инквизиция попирает наши исконные права, прикрываясь войной. Помяни моё слово, они прогрызают дорогу к императору. Лир промолчала, что священники всегда лили воду в уши — и правителям, и знати, и простым людям, падким на надежду. Инквизиция неразрывно существовала рядом с церковью, рьяно выпалывая ростки ереси, но сейчас, стоило признать, голоса её представителей звучали чересчур громко. Из слуг народа они превратились в надзирателей, как всегда поступали в сложные времена. Не обращая внимание на гневные причитания матери, Лир закончила приводить бумаги в порядок — доверять настолько личное дело посторонним она не собиралась, — затем заперла их в тайнике за картиной. Делами родных земель занимался отец, Лир же помогала ему по мелочам, постепенно вникая в нюансы управления. Конечно, она никогда не унаследует их единолично, пока живы более успешные старшие кузены, но останется вести дела за управляющую, а в чьих руках деньги — у того и реальная власть. Всю жизнь Лир думала, что её путь в Империи распланирован, а место нагрето до рождения; что юность пройдёт в забавах и органично перейдёт в чинную зрелость: она выйдет замуж за какого-нибудь шального графа, которому хватит ума не умереть от собственных интриг, нарожает детей и станет… чем-то вроде её матери? Представлялась жизнь ничем не примечательная и одинокая — Лир даже заранее расстроилась. Кусок в горло не лез; стук приборов по тарелке мерзким скрипом разносило эхо, отчего матушка, мучимая благородным похмельем, хмурилась и награждала Лир немым укором. Отец, Ламберт и другие кузены к ужину не явились, а значит, задержались на совете: решение увеличить налоги никому не пришлось по вкусу. Правда, Ламберт, как капитан Императорской Гвардии, права голоса в этом вопросе не имел и разрывался между дружбой с императором и кровным долгом. Семейное древо Вайнрайтов раскидывалось так запутанно, что каждый аристократ мог приходиться Лир дальним родственником, но только Ламберт и его младший брат Грэгор роднились с императором по материнской линии — однако недостаточно, чтобы претендовать на трон. Их отец перед смертью распределил земли на каждого сына, никого не обидев, что многим казалось благородной глупостью: однажды кому-то всегда оказывается мало. Чтобы Лир не задохнулась под грузом семейного древа, ей дали лучшее образование и все навыки для боя, но фехтованием определённо следовало заняться больше. Распрощавшись с матерью, Лир, как обычно, отправилась в библиотеку. Хранители и маги-послушники здоровались с ней как с хозяйкой, хотя знания Империи принадлежали всем. Впрочем, некоторые — не должны были. Лир понятия не имела, как книга прорицательницы Эрхог сохранилась: возможно, её высокий статус в церкви внушал доверие, или же никто внимательно не читал. Любой инквизитор счёл бы одно упоминание магии Смерти ересью. Как и сто лет назад, прорицательницы мастерски владели магией Жизни и единолично поддерживали целые армии, снимали эффекты ядов и проклятий одним заклинанием. Лир представила такую мощь и вздохнула: сидя в библиотеке, подобное можно лишь представить по мемуарам полководцев. Копнув глубже, она поняла, что правильно поступила, не отправившись к магам за разъяснениями: своими взглядами Эрхог вдохновила многих имперцев отвернуться от Всевышнего и основала новый культ, затем отравила императора Демосфена и погибла от мечей гвардейцев. В летописи указывались сухие факты без разъяснений, а Лир сжирало любопытство: как обычно, победители не упоминали, как культы привлекли столько церковников и насколько глубоко проникла ересь Эрхог. «Ересь есть ересь — что в ней разбираться?» — сказал бы любой инквизитор. Спрятав книгу там, где её искать не станут — на своём месте в библиотеке, — Лир вернулась к обязанностям, но мыслями пребывала в крепких раздумьях. Факт одного существования записей говорил о том, что в начале пути Эрхог не касалась некромантии и изучала исцеление из добрых побуждений, из жажды знаний, затем её могли объявить еретичкой и выгнать, бросить на произвол судьбы, а там и до мести с культами недалеко. Так бывало, когда людей загоняли в угол и лишали всего; неудивительно, что Эрхог демонизировали. Лир не собиралась обелять её — за отравление императора она заслуживала казни, — но и не связывала чистые знания с личностью исследователя. Идея сообщающихся сосудов подтвердилась на практике: если бы не отрава, то жизненной силы хватило для баланса обоим солдатам, поровну, и никому бы умереть не пришлось. Лир ворочалась в постели без сна, зная, что могла исправить ошибку, а если никто не умирает, то и ритуал к некромантии не относится, ведь так? Грехи одного человека не должны перечёркивать целое направление в исследованиях, тем более в исцелении. Инквизиция, наперво, не имела права выбирать, какие знания полезны, а какие — нет. Империя и так потеряла кучу сильных заклинаний после смутного времени! Уверенная в успехе, Лир решилась продолжить то, что так бездарно начала… — Кузина? Гляжу, вы, как всегда, вся в делах. Лир подняла взгляд с бумаг, которые даже не читала — что-то об увеличении пахотных земель, кажется, — и улыбнулась Ламберту, вздохнула с облегчением. Родные голубые глаза лучились нежностью. — Я задумалась, — честно призналась Лир и поднялась из-за стола. Сцепив за спиной руки, Ламберт медленно повёл её к саду, где так любил отдыхать в юности после тренировок. Лир тогда была совсем малышкой — бойкой и задиристой; она обожала ходить за ним хвостом и делать вид, что палка — это меч, как у него. Ох, и доставалось же нянькам, которые пытались её остановить! Зато родители быстро отправили на тренировки — пар выпускать. — Понимаю, ваш отец тоже встревожен, но вместе вы справитесь, — Лир нахмурилась, ведь говорил он так, словно прощался — и не ошиблась: — Долг зовёт, пора возвращаться в гарнизон. Вы сами знаете: ситуация неспокойная, невинные страдают. Капитан Императорской Гвардии не мог говорить иначе — пафосно, одухотворённо, от чистого сердца. — Да, людям нужен герой. Повоевав с собой, Лир признала, что в столице Ламберт лишний. Она выросла ничем не примечательной придворной дамой, острой на язык и подкованной в истории; он же лучился светом и грезил подвигами, помогал нуждающимся, не выделяя кого-то из толпы, и чётко разделял добро со злом. Лир закусила губу, лишь подумав, что бы он сказал о её поступке в лазарете, как посмотрели бы на неё эти пронзительные голубые глаза. Любая женщина отдалась бы ему по первой просьбе — коренастому, статному, бесконечно верному, пусть и уже не юному, — но сердце Ламберта давно отдано Империи — стервозной и ненасытной мегере. Когда-нибудь она высосет его без остатка и выбросит на задворки истории. «Вот был славный рыцарь — таких уж нет», — скажут однажды про Ламберта Вайнрайта, герцога Триэльского. Тело словно налилось стылым железом; Лир теребила в руках длинный край накидки, не зная, что сказать — как заговорить. Дурное предчувствие сдавило горло, а отпущенное время меж тем утекало сквозь пальцы. Ламберт глядел только вперёд, пока Лир плелась на шаг позади; когда прогулка из вежливости подошла к концу, он наконец остановился и попросил: — Благословите меня, кузина, чтобы я точно вернулся. Так он говорил давным-давно, вгоняя в краску маленькую Лир. Тогда она чувствовала себя необычайно важной, взрослой — нужной. Как жаль, что для Ламберта эта игра — попытка вернуть давно утраченное с возрастом, но Лир подыграла: выпрямилась, изобразила строгость преподобной матери. Раньше она давилась от смеха, а теперь — от едва сдерживаемой ревности ко всему на свете, что ему дорого — к армии, незнакомым людям и самому императору. Конечно, Ламберт слишком добр и наивен, чтобы обидеть хоть кого-то умышленно, даже врага. В его глазах Лир просто-напросто осталась всё той же неугомонной девочкой с косичками, чьё взросление он не заметил. Она не хотела чего-то большего — кровь слишком уж тесно роднила, хотя для многих семей связь не была запретной, — хватило бы одного осмысленного взгляда, ласкающего женское самодовольство. Ламберт встал на одно колено, склонил голову, и Лир коснулась коротких светлых волос, не удержалась и чуть погладила пальцами. Душа выла, кричала, но с губ слетала заученная молитва Всевышнему. — Я обязательно напишу вам с дядюшкой, когда доберусь. До встречи, кузина! Лир смотрела Ламберту вслед, пытаясь держать лицо и не разреветься при возможных свидетелях. Он же ни разу не обернулся. Империя перманентно находилась в состоянии войны, и сыновья знати разъезжались по миру, возглавляя отряды, города и экспедиции. Женщины ждали братьев и мужей в столице, предаваясь утехам с рыцарями и напиваясь вином до безобразного вида, за редким исключением — когда присоединялись к походу. Возможно, Лир поняла бы их скуку, если бы не интересовалась жизнью за стенами дворца. Парадный лик Империи лучился бледным серебристым светом, ангелы спускались с небес, чтобы покарать её врагов; плодородные земли покрывала насыщенно-зелёная трава, а в умах людей царила священная чистота. Пусть и прогнившая изнутри, столица поражала богатством и красотой, внушая опасное спокойствие. Возможно, отец был единственным, кто видел тяжёлые тучи надвигающейся бури. Он рисковал, объединяя знатные семьи в союзы против инквизиции, а Лир пока не могла сделать серьёзный шаг в исследованиях: вызубрив записи Эрхог и как следует всё обдумав, она решила, что смогла отсеять зёрна от плевел. Пришлось сходить на несколько открытых занятий по алхимии, чтобы воочию увидеть опыт на так называемых сообщающихся сосудах. Предполагалось, что гномы использовали те же трюки, чтобы мастерить бомбы и воспламеняющиеся смеси, но состав ревностно охранялся, так что в Империи его аналогом веселили зевак, окрашивая жидкости в разные цвета. Лир вместе с другими придворными дамами наблюдала, как через тонкий мостик две колбы всегда находили идеальный баланс, и представляла то же в виде потока с собой в центре. В другом опыте разные жидкости выталкивали друг друга, словно захватывали слабого — и это больше походило на реальную жизнь. Чтобы проверить, возможен ли баланс по теории Эрхог, Лир заплатила несколько золотых мальчишкам — детям прислуги, — чтобы те наловили мышей в хлеву. Однако, уже сидя перед клеткой, Лир столкнулась с неожиданной проблемой: все мыши были здоровы и бодры, а значит, ей следовало это исправить. Обливаясь потом, она бродила по комнатам, пытаясь найти для себя приемлемые варианты — растягивая время, по сути, — пока взгляд не остановился на иголках, воткнутых в едва начатое вышивание — так матушка пыталась бороться с тревожными состояниями, но чаще швыряла пяльцы в стену и уходила к подругам. Лир вытянула одну и замерла уже перед клеткой, будто только сейчас поняла, что собиралась сделать. — Это во благо, — увещевала она саму себя. Всё нутро противилось, когда Лир подносила иглу между прутьями, где в ужасе носились маленькие мышки. Не работала даже мысль, что они — вредители, пожирающие зерно и сено. Наверное, стоило ещё приплатить мальчишкам: детям жестокость давалась куда легче. В то же время убить бандита за дело, чтобы выжить самой, оказалось очень просто, даже совесть не мучила. Вряд ли и Ламберт отмаливал каждое убийство, считая деяние праведным. Наконец Лир собралась с силами, тыкнула самую неудачливую мышку в бок — неглубоко — и тут же отдёрнула руку, услышав тихий писк. Капля крови выступила на шёрстке. Лир закрыла глаза и обратилась к потоку, потянулась к двум маленьким жизням. Рана едва ли могла навредить мыши, но для эксперимента этого было достаточно. Аккуратно, перебирая каждую нить, Лир соединила их и отправила немного энергии от здоровой мыши к раненой. Кровь исчезла. Первая мышь продолжала бегать по клетке в панике, а вторая выглядела немного квёлой. После трапезы хлебной коркой обе пришли в норму. Конечно, маленькая рана не могла ни подтвердить, ни опровергнуть теорию, но Лир, поверив в себя — и что никого не убьёт, — мгновенно осмелела. Рука окрепла, как и уверенность в правоте. Мыши отказывались умирать, пока одна из них не получила глубокую рану от ножа для писем, и вторая не погибла, отдав жизнь, как тот отравленный солдат. Лир уже не расстраивалась — и мысленно делала заметки на будущее. Пока она не понимала, как могла применить новые знания, кроме экстренных случаев, ведь скромных навыков целительства вполне хватало для лечения несмертельных ран. Однако сам факт, что Лир знала чуть больше, чем верховная жрица, тешил самодовольство. Утолив любопытство, какую-то жажду быть правой, она чуть успокоилась и вернулась к семейным делам, тем не менее, поглядывая по сторонам. Через неделю от Ламберта пришло письмо — лаконичное, описывающее весь пройденный путь до гарнизона, по делу, без эмоций, в самом конце с вежливым пожеланием родне здравствовать. Матушка одобрительно кивнула, а Лир, краснея за косноязычие кузена, хихикнула. Затем удачно попалась подранная сторожевыми псами кошка, которую удалось вылечить за счёт одного из преступников, — огромного волкодава с дурным характером, — а через пару дней к Лир заявились инквизиторы. Двое мужчин в красных мантиях не предъявляли обвинения и вывели её из дома словно в тайне. Лир не сопротивлялась и вела себя спокойно: она знала, что хорошо пряталась и предъявить ей нечего. Однако на территории инквизиции уверенность улетучилась. Эхо доносило стоны из пыточных, пока Лир вели по пустым тёмным коридорам — к счастью, в башню, а не в подземелья. Когда раскрылись двери допросной, сердце упало: жрица, которую привёз с собой Ламберт в портовый город, повернула к ней голову как коршун. Немолодой инквизитор с острым носом и взглядом ворона брезгливо посмотрел на неё и предложил сесть. Лир, пошатываясь, упала на шаткую деревянную табуретку и дёрнулась, когда подол платья зацепился за что-то острое. Сопровождавшие её инквизиторы нарочито громко захлопнули дверь и замерли за спиной. — Миледи, спасибо, что пришли, — с издёвкой произнёс человек с чёрными глазами, — мы рассчитывали на вашу сознательность и бдительность, но вы почему-то отмалчивались. — Не увидев на лице Лир понимания, он сам изобразил удивление: — Представляете, в городе, где вы отвечали за раненых, кто-то применил еретические практики и замучил до смерти невинного человека! Что вы можете сказать на обвинения? Даже Лир, привыкшая к хитросплетениям речей аристократов и писарей, не нашлась с мгновенным ответом: инквизитор сходу разложил подводные камни, пытаясь поймать на каждом неудачном слове; к тому же обвинил без обвинения, чтобы жертва запуталась и сама себя похоронила. Облизнув губы и по движениям бровей собеседника осознав, что выдала волнение, Лир отчеканила: — Я не буду говорить без своего представителя. Мой отец в курсе, что я здесь? — Подозреваю, что герцог занят плетением заговора против инквизиции и церкви, но я могу его вызвать, если вы так настаиваете. Нет? Тогда, с вашего позволения, я расскажу об итогах расследования. Инквизитор деловито шуршал исписанными бумагами, а жрица, поджав губы, не сводила с Лир взгляда. Они опросили всех раненых, установив, что Лир единственной касалась Годрика и Ларсона — погибшего солдата, имя которого она даже не потрудилась выяснить. Она не справлялась и долго возилась с безнадёжными пациентами, один из которых чудесным образом восстановился за день. Жрица оценила способности леди Лир как «весьма скромные», а оказанную Годрику помощь — как «подозрительно безупречную». Главным козырем инквизитора легло тело Ларсона, которого не успели сжечь. — Вы знали, что в трупе почти не осталось крови? Поэтому он так страшно выглядел, леди Лир. Конечно, вы знали — вы видели его. Ровная речь инквизитора выматывала хуже криков — лучше бы он вскочил и, брызгая слюной, орал на неё: «Ересь! Ересь!» Лир глубоко вздохнула; сердце гулко стучало о рёбра, и все это прекрасно слышали. — Он умер из-за яда. — Да, поэтому мы не можем обвинить вас в убийстве, не напрямую, — инквизитор опустил бумаги и чуть придвинулся корпусом. Между ним и Лир оставался целый стол, но казалось, что он дышал ей в лицо. — За вами наблюдали, леди Лир. Мы всё знаем: про эксперименты, про животных. Дети прислуги так падки на золотые монеты, их верность ничего не стоит… Лир сглотнула, подавив приступ дурноты. Если бы он был уверен, то уже отправил её в подземелье; пока что она ходила по краю. Лишь из упрямства и вбитого урока всё отрицать, даже если вина доказана, Лир медленно покачала головой, уставившись на сцепленные руки. Инквизиторов учили противиться любому обману разума — да и сами они мастерски лезли в мысли, научившись у своих врагов. — Я не признаю вину. Жрица фыркнула, но ничего не сказала. Инквизитор постучал костяшками пальцев по столу, о чём-то размышляя, затем стул под ним заскрипел. Лир вздрогнула, почувствовав рядом резкий запах застоявшегося мужского пота и гнилых зубов. — Понимаю. Вы думаете, что отлично замели следы, но не подумали о старике герцоге и своём героическом кузене, о слабом сердце матери: какой удар ждёт репутацию Вайнрайтов при публичном разбирательстве? Мне плевать на недовольства мелкой знати, но ваш отец будет огорчён, узнав, что юношеской глупостью вы перечеркнули все его старания. Чем он там занимается? — Составляет официальное прошение Его Императорскому Величеству о реформировании инквизиции, — подсказал один из её сопровождающих с нескрываемой насмешкой. — Точно. Нужно тщательно проследить за намерениями всех участников. Найдётся один преступник против веры — можно привлечь их всех. — Чего вы от меня хотите? — сквозь зубы выдавила Лир, вскипев от незавуалированных угроз, и взглянула на инквизитора снизу вверх. Тот выглядел омерзительно довольным. — Скажу прямо: ваше дело — мелкая пыль для церкви. Заморачиваться противно. Но ради безопасности нашей любимой столицы и Его Императорского Величества я обязан сослать вас подальше, леди Лир; туда, где вы будете набираться ума и здравствовать в безопасности, как желал ваш героический кузен. Уверяю, всех устроит такое решение. Лир почему-то покраснела от стыда, услышав слова Ламберта из письма, и не знала, как реагировать — проиграла она или легко отвертелась от умышленного убийства. «В теле почти не осталось крови», — повторялись слова инквизитора в её голове, заместив все остальные мысли. Жрица выглядела недовольной решением, но возражать не стала и быстро удалилась после оглашения вердикта. Инквизитор придвинул бумагу без кроваво-красной печати, какие Лир часто находила среди документов отца, и дождался, пока она внимательно всё прочитает. Её отсылали в Бергольд — «по срочному решению инквизитора Ферре, уполномоченного дознавателя Святой Церкви», — и Лир понятия не имела, в какой стороне света этот город находился.