Человеку нужен человек

Филиппов улыбается много и часто. И каждый раз его улыбка особенная. Она может быть насмешливой или дерзкой, наглой или приветливой, мрачной или обнадеживающей. Сотни разновидностей улыбки, с сотней разных оттенков. Порой кажется, что губы Алексея каждый раз изгибаются по новому. Может и не кажется. Если и есть человек, способный улыбкой выразить любую эмоцию, то этот человек Филиппов. От радости до грусти, от ярости до нежности, от презрения до признательности. Наверное, нет чувства, которое не могла бы передать его улыбка. Может соврать он сам, его глаза, тело, мимика, но не улыбка. Она всегда искренняя, будто идущая от самого сердца. И это иррационально, глупо, неправильно так думать, особенно сейчас, но ни о чем другом именно сейчас Роман думать не может. Не когда он прикован наручниками к металлической трубе в тёмном подвале где-то на задворках Питера и жизнь медленно уходит из его тела вместе с каплями крови, вытекающими из многочисленных ран разной степени опасности. Порезы мастерские, умелые, умирать он будет долго и, в совокупности со сломанными костями, мучительно. Двигаться, даже просто дышать, больно, и потому Роман старается не двигаться. Поблизости все равно нет ничего, чем можно было бы вскрыть наручники, труба слишком крепкая, а звать на помощь бессмысленно. И потому ему остаётся только одно: ждать неизбежного финала и думать, медленно погружаясь в беспамятство от потери крови. Его убийца тоже улыбался. Зло, безумно, неправильно. Эта улыбка, похожая на оскал звериной маски, изготовленной сумасшедшим мастером, будто отпечаталась на внутренней стороне век Романа. Поэтому он старался держать глаза открытыми. Так было проще представить совершенно иную улыбку. Филиппов очень часто улыбается. Злая или добрая его улыбка всегда светлая. В ней нет тьмы, она не вселяет, просто не способна, страх и ужас. Он улыбается почти всем. И всем по-разному. "А ведь он даже не знает, насколько особенная его улыбка." – приходит вдруг мысль в голову Роману. На самом то деле любая из богатого арсенала его улыбок. Козин, которому всё труднее контролировать собственные мысли и всё сильнее хочется спать, думает, что хотел бы увидеть, ещё один последний раз увидеть, (Лёшу) его улыбку. Тогда, наверное, будет уже не так страшно шагнуть в неизвестность. Но Рома понимает, что это невозможно. Никто не знает где он, никто не придёт ему на помощь. Тем более Филин. Козину и самому не до конца понятно, почему его организм всё ещё борется, почему не сдался. Умирать, конечно, страшно, но не настолько, что бы оттягивать неизбежное. Хочется жить, но не настолько, что бы не понимать, что это невозможно. Веры в лучшее уже нет, разум почти сдался, но непонятная, не до конца осознаваемая самим Романом, надежда живёт. Видимо она, как ей и полагается, умрёт последней, в тот самый миг, когда и сам Роман сделает последний вдох. И этот миг всё ближе, Козин это чувствует. Вдруг глаза его обжигает яркий свет, но сознание уже покидает измученное тело, и тьма начинает стягиваться перед глазами. Последнее, что видит Козин перед тем, как вырубиться окончательно – бледное встревоженное лицо Алексея. Две мысли успевают напоследок промелькнуть в голове: "Это не реально" и "Надо сказать какая у него удивительная улыбка". А затем – пустота. *** Заканчивались вторые сутки, как Козин пришёл в себя. Самочувствие мужчины оставляло желать лучшего, но по сравнению с предыдущим днём, да и вообще перспективой лежать в морге, всё было относительно сносно. Боль, притупляемая обезболивающим, была более-менее терпимой, головокружение от медикаментов слабым, а мысли и вовсе были удивительно ясными. Занять себя особо было нечем, а посему Роман прокручивал в голове события последних двух дней. Первым, кого он увидел, более-менее отойдя от наркоза, была взволнованная Ольга, которая позже, как только убедилась что с ним все в относительном порядке и умирать он не собирается, устроила бывшему мужу знатную взбучку за его "выходки", "самоуверенное поведение" и "беспросветную глупость". Роман даже оправдываться не стал, так как понимал, что Ольга во многом права. Да, он ловил опасного преступника, и бросился бы за ним в погоню снова, если бы всё повторилось. Но всё же, вероятно, следовало известить изначально кого-то о своём местоположении, да и вообще, это было довольно глупо, без подготовки и плана в одиночку лезть к этому грёбанному психопату. Сообщив ему о не самых лестных его характеристиках, Оля немного остыла и как бы вскользь, между делом, упомянула, что Роме неплохо бы было поблагодарить за своё спасение Филиппова, который, как оказалось, не только сумел вычислить логово маньяка, где тихо загибался Козин, но и не дал окончательно истечь кровью, да ещё и сам потом провёл операцию. И Рома был более чем с ней согласен, но признать это был не готов. Отчего нервничал, не зная, что должен будет сказать, когда Алексей таки заявится к нему в палату. В которой он, на удачу, пока был единственным обитателем. Но этого не произошло ни в тот день, ни в следующий. Филиппов, кажется, совершенно не спешил к нему за заслуженной благодарностью. Что было абсолютно ему не свойственно. Он никогда, на памяти Романа, не бегал от проблем, а уж тем более не избегал пациентов, коим и был Козин на данный момент. Успела зайти Громова. Которая в красках описала как они с Филином его нашли и намекнула на то, что Роману неплохо было бы наконец-то сменить гнев на милость в отношении Алексея. И чёрт возьми, по хитрому прищуру напарницы и задорному блеску в её глазах, Рома заподозрил, что она явно что-то знает, чего, по всей видимости, не знает он сам. Неоднократно заходили медсестры, с кем-то из них Козин был знаком, с кем-то нет. И эти визиты, скорее даже их периодичность, вызвали у него определённые подозрения. Заходил пару раз даже молоденький ординатор Филиппова – Володя Черных. И хоть парень прямо ничего так и не сказал, из разговора с ним Рома кое-что понял. И успокоившись, начал выжидать. *** Как он и думал, ожидание было вознаграждено. Козин почти уже задремал вновь к исходу вторых суток, решив плюнуть на всё, но тихий скрип двери мигом развеял туманные образы в голове и заставил затаить дыхание. Палату слабо освещал желтоватый свет уличного фонаря. В нём Роману, глаза которого уже привыкли к полумраку, легко удалось рассмотреть фигуру и лицо вошедшего, который явно пока не адаптировался к темноте, а потому двигался скованно и аккуратно. Роман помедлил немного, потянулся к тумбочке у кровати, поморщившись от вмиг усилившейся боли в пострадавшем теле, и шёлкнул выключателем небольшой настольной лампы. Помещение озарил тёплый приглушенный свет. – Что ж вы так, доктор, совсем не интересуетесь состоянием своего больного? – получилось немного хрипло, но более-менее сносно, хотя и не так насмешливо, как планировалось. – Дела, дела, сами понимаете, товарищ капитан. – в тон ему ответил Филиппов, хотя и было видно, что он нервничает, и Роман обратил бы на это своё внимание, если бы Алексей в этот самый момент не усмехнулся. Почти забытые, предсмертные, как он думал, мысли вспыхнули в сознании Козина яркой вспышкой. И он с какими-то ужасом и обречённостью понял, что несмотря ни на что, попрежнему считает также, как и в тот день, хотя тогда он и был не совсем в себе из-за боли и предчувствия смерти, что улыбка у Лёши совершенно особенная. Пауза затянулось, и Филиппов, кажется, что-то понял, поймав взгляд Козина. После чего едва заметно прикусил губу и отошёл к окну, уставившись в него. Первым прервал молчание Алексей, развернувшись к собеседнику и прямо смотря на Романа нечитаемым взглядом: – Так... ты правда считаешь, что у меня красивая улыбка? Первым порывом было опровергнуть сказанное, съязвить в ответ, отшутиться, соврать, выказать недоумение, да что угодно, лишь бы не соглащаться. Но видя серьёзный взгляд мужчины напротив у Козина не хватило духа на это. – Да. – произнёс он на выдохе, не понимая, какой именно реакции ждёт на это признание. И сам скорее резюмировал, нежели спросил, с лёгким прищуром смотря на Филина: – Значит я всё таки проболтался когда отходил от наркоза. Можешь не напрягаться, Черных сдал, что ты находился тут какое-то время после операции. – Что ж, пожалуй я недооценил твои детективные способности. Так как практически уверен, что Володя не говорил тебе ничего такого напрямую. – губы Филиппова вновь растянулись в полуулыбке. Про себя подумав, что, возможно, и правильно, что недооценил, учитывая обстоятельства, которые привели Романа на больничную койку, Козин продолжил, не давая себе времени на самокопания и прочие, только мешающие сейчас, размышления: – Ты поэтому не заходил, а всё медсестёр подсылал? – Не совсем. – неопределенно ответил Алексей, отводя взгляд к окну. – Мне нужно было подумать. – И что надумал? – немного скептично спросил Роман, предчувствуя ответ, который ему не понравится, готовясь к отказу на предложение, которое не просто не прозвучало, хотя бы между строк, но даже не было примерно сформулировано, оформленно, у него в голове. Он и сам не до конца осознавал, существовало ли это предложение вообще, или было лишь плодом разыгравшегося под действием медикаментов воображения. На несколько минут в палате воцарилась тишина, прерванная тихим смехом. Филиппов развернулся к Козину. – Представь себе, заготовил целую речь, а сейчас всё из головы вылетело. – произнёс он, слабо, и как-то даже беззащитно, улыбаясь. Без извечной иронии, сарказма, даже добродушной насмешки он выглядел каким-то растерянным, непривычным, не похожим на себя, и Роман почувствовал как что-то внутри сжалось от этой картины. Слова сорвались с губ прежде, чем он смог себя остановить: – У тебя самая лучшая улыбка. Будто сказанные не к месту, слова повисли в больничном воздухе помещения. Сказанные искренне, должны были бы они усугубить неловкость, или уничтожить её – оставалось не ясным вплоть до того момента, как хрупкое равновесие неопределённости не было нарушено: – Спасибо. – едва слышный шепот развеял незаметно возникшую в комнате напряженность, и Козин почувствовал облегчение. И по всей видимости не он один. Алексей передёрнул плечами, будто сбрасывая невидимый груз, пригладил рукой волосы, поправил белоснежный медицинский халат, вздёрнул уголки губ абсолютно по-свойски, так как умел только он, и в один миг вновь стал собой. Привычным, самоуверенным, язвительным, красивым сукиным сыном. – И коль уж мы прояснили этот момент, как насчёт того, что бы рассказать, какого чёрта ты полез к особо опасному убийце один? – в большей степени с интересом, нежели с претензией, спросил Алексей, усаживаясь на соседнюю пустующую койку и закидывая ногу на ногу. В глазах его вновь полыхнуло привычное пламя, в котором догорали последние сомнения этой ночи, припоращивая пеплом новые и старые недосказанности и недомолвки, которых между ними двумя было немало, на самом то деле, и с которыми, Роман был в этом уверен, однажды придётся как-то разбираться. Но не сейчас. Они оба были не готовы к этому. А посему Козин тоже постарается спрятать их подальше в своём сознании, запереть в самом далёком уголке до более подходящего времени. – О, только не начинай... – простонал Роман, закатывая глаза. – Не хватало мне нотаций от Громовой и Ольги, так ещё ты! – Разумеется! А ты что думал, я тебя спас, между прочим. – самодовольно заметил Алексей. – Так что ты теперь как минимум, повторяю, как минимум, обязан мне всё рассказать. И ладно, так уж и быть, постараюсь не читать нотаций. Но язвительных комментариев тебе не избежать, сразу предупреждаю. Роман усмехнулся. Что ж, не такая уж высокая плата за приятную компанию. И за эту совершенно прекрасную, бесяче самодовольную, поразительно ироничную, удивительно яркую, невозможно живую и согревающую душу улыбку. Абсолютно точно не такая уж высокая.