Цены исцеления

Боль. Каждое движение, каждый шаг, как в пресловутой сказке Андерсона про Русалочку, отдаёт болью. Все это звучит поэтично и сказочно на словах, и вызывает горькую усмешку, за такое вычурное сравнение. Русалочка спокойно могла плавать в своих морских пучинах, ему же не дано и этого. Адриан кисло кривится новому дню, и тянется к трости, чтобы подняться с постели. Утренние сборы проходят заурядно: каждое движение выверено, будто в дрянном ритуале. Единственная благодарность: он всё ещё не сошёл с ума. Удивительно как ему удалось не спятить, когда каждый день выделяется на фоне другого лишь степенью паршивости. — Сегодня все изменится, — заверяет его Натали и давит неискреннюю улыбку. — А как же, — бросает парень, и садится в машину, дверь которой сиделка заботливо за ним закрывает. Дорога до больницы сопровождается стылым молчанием, его нарушает лишь приглушённое бормотание салонного радио. Водитель ловит мрачный взгляд Агреста и выворачивает громкость почти до минимума. В тишине боль очевидна, расцвечена до полутонов, и Адриану каждый раз всего ненавистнее находиться внутри машины. Когда за окнами выплывает статное здание лечебницы, Агрест выдыхает. Натали Санкёр ждёт его снаружи, и Адриан раздражённо отмахивается от её помощи. На лице сиделки уже знакомое выражение участливости и надежды. «Надежды», — от этого слова Агрест морщится мысленно, давя бескультурное желание сплюнуть. В холле клиники пахнет знакомой хлористой чистотой и привычной безысходностью. Адриан пялится на гигантский экран монитора, на котором транслируется имитация аквариума. Натали сидит рядом и кликает в свой планшет, очевидно, утрясая все новые походы по врачам и исследования — или как она любила уточнять «инновации в области нейробиологии». Адриана и вправду трогало до глубины души, с каким рвением она ищет исцеления. Он полон нежности к своей сиделке, как и зависти её надежде, которую он сам давно утратил. Он не помнил, как настал тот переломный момент, когда перестал уповать на судьбу, давно понял — все это фейк, липа. Каждый возрастной врач, улыбчивая медсестра, ученый — лишь театр для заглушения реальности. Бутафория, проплаченная его достопочтенным отцом. Даже рыбы на экране — и те ненастоящие. От ненависти к ни в чем неповинным рыбам его отрывает мелодичный голос медсестры: — Месье Агрест, доктор Гаусс готов принять вас. Адриан задерживает на ней взгляд. Она хороша собой. Особенно ярко на фоне ее белой робы выделяются ультрамарином глаза. Полные доброты и чего-то до боли знакомого и столь ненавистного Адриану. Девушка мягко улыбается ему, но он лишь хмуро отворачивается, не в силах смотреть на её милое личико. Доктор Гаусс напоминает Адриану какую-то редкую птицу — под стать своей фамилии — одетую в белое, и случайным образом залетевшую в кабинет полный дипломов. Его пристальный взгляд долго изучает бумаги — толстенную папку — где заботливыми руками Натали был расписан подробный анамнез. А потом скользит по его трости и ноге. Хочется съежиться, скрыться от его серьезных глаз. Говорит в основном Натали, Адриан лишь коротко отвечает на вопросы врача, адресованные непосредственно ему: «Как бы вы описали характер боли?»; «Зависит ли боль от внешних факторов?»; «Уходящая и приходящая или же постоянная?» Боль. Боль. Боль. Будто яд, это слово гадким напоминанием разъедает его изнутри, уходя в правую ногу ноющей тяжестью. Не дожидаясь конца сеанса, он медленно поднимается и, стуча тростью, направляется к двери. — Извините, мне нужно выйти, — бесцветно проговаривает он даже не оборачиваясь. Доктор понимающе кивает, а Натали лишь хмурит брови, провожая его взглядом. — Не волнуйтесь, юноша, остальное мы можем обсудить с вашей… С вашим попечителем, — говорит ему вслед доктор, хотя Адриана мало волнует его мнение. Он плюхается на софу в холле, возвращаясь вниманием к гадким рыбам. Но все-таки вдали от птичьих глаз врача и дурацкой папки дышать становится легче. — Тяжелый день? — спрашивает все та же медсестра. Она держит в руках какие-то бумаги, прикрывая ими свое смущение. — Тяжелый год. Или вернее, год и четыре месяца, но кто считает, верно? — едко отзывается Адриан, раскидывая руки на спинку софы и глядя в потолок. Девушка пропускает его тон мимо ушей и подходит ближе. — Доктор Гаусс недавно в нашей клинике, но уже разобрал столько сложных случаев, я уверена он поможет и вам. Она полна доброжелательности, и, о боже, похоже и впрямь верит в то, что говорит. Это забавляет Адриана. Он давит из себя улыбку, плохо скрывая раздражение. И похоже это не очень-то впечатляет юную особу. Она обескуражено пятится назад. — Похоже ты новенькая в этом деле, — он глядит на бейджик, — Маринетт? — Я стажер, — говорит она вновь доброжелательно и кивает. Он криво усмехается и устремляет взгляд холодных глаз прямиком на мадемуазель Дюпэн-Чэн. — Ну так какого хрена ты мне говоришь о чем-то, в чем совершенно ничего не соображаешь, стажер? — вкрадчиво говорит он, мгновенно меняясь в лице. — С чего ты вообще взяла, что мне нужны эти сопливые приободрения? Невинная улыбка на лице Маринетт медленно тает, обрастая пугливой обидой. Адриану почти становится совестно, но он откидывает эти мысли прочь. Его вины в том, что она — глупая овечка, нет никакой. Девушка, проглотив ком возражений, покорно кивает и удаляется из коридора, цокая каблучками. Деньги. Все дело в них. С деньгами его отца он может позволить себе любое самодурство и снобизм, особенно не беспокоясь о последствиях. Натертые до блеска полы игриво блестят, словно соглашаясь с его мыслями. Клиника будто стремится всем видом подчеркнуть свою элитность. Не то, что ему нравится вести себя как скотина, но это то немногое, что существует в его распоряжении. И он не намерен отказываться от еще чего-нибудь. Вскоре за дверью показывается Натали, и Адриану хватает одного взгляда на нее, чтобы понять: сегодня ничего не изменится.