Цены исцеления

Жизнь расписана по минутам, не оступиться. Каждодневный ритуал, что будет похлеще боли — совместный обед. Отсутствие матери красноречиво: по правую руку от Габриэля пристыженно пустой стул, а на столе хрустальная ваза с одинокой розой внутри. Иногда кажется, что сейчас эта затянувшаяся, неудачная шутка прекратится: мама лёгкой, быстрой поступью войдёт в столовую и улыбнётся: — Пабло вновь искушает меня отречься от диеты, пахнет просто великолепно! Габриэль пододвинул бы ей стул: — Брось. Ты выглядишь замечательно. И Эмили ответила бы ему мелодичным смехом, рассыпая его бисером по белой скатерти. В реальность возвращает стук столовых приборов. Адриан лениво ковыряет неизвестное блюдо — все-таки новый повар не внушает доверия. «Мой капризный принц», — шутила мама над ним в детстве, когда очередной деликатес оказывался решительно отвергнут. Тогда это делало его особенным. Сейчас же это просто глупо. Его отец статно сидит напротив, вкушая пищу в духе английских королей. В столовой царит отчуждённая обстановка, впрочем, как и всегда. Адриан чувствует давящий дискомфорт в присутствии старшего Агреста. — Натали сообщила мне о том, что произошло сегодня на приеме у месье Гаусса, — бросает Габриэль, обращаясь к своей тарелке бефстроганов. — И что же произошло? — вяло отзывается юноша. От него не скрывается, как отец на мгновение кривит губы, скрипнув вилкой по тарелке. — Адриан, — вкрадчиво начинает он, — Это один из лучших врачей Германии. А ты не нашёл в себе сил досидеть до конца сеанса. Знай, твои паясничества бессмысленны. Неужели ты не понимаешь, что это всё ради твоего же блага? Юноша глядит на него, надеясь найти в его взгляде отголосок злости, или хотя бы крупицу участия, но встречает лишь неприкрытую скуку. — Ты прав, я не понимаю, — заключает он, откидывая вилку. Негодование быстро поднимается внутри. — Не понимаю, как ты можешь быть таким упёртым и в то же время абсолютно слепым! — он злостно ударяет кулаком по столу. — Неужели ты не видишь, что всё это одно и то же, по кругу прокрученное? Сколько можно таскать меня по больницам, отец? Габриэль тоже откладывает столовые приборы. Не торопясь он почти невесомо промокает тонкие губы салфеткой, словно показывая, как должен джентльмен держаться этикета. Адриана вот-вот вывернет от этой показухи, но он прикусывает язык. — Ты ведешь себя как упрямое дитя, — сурово говорит отец в упор глядя на него. — О, простите, напомнил, что у вас есть ребенок, сэр, — с нажимом выдаёт Адриан. Звенящая тишина бьётся о стены большой столовой. Он больше не смел вновь посмотреть на отца. Столкнуться взглядом с невозмутимым выражением холодных глаз. Или еще чего хуже… — Я лишь хочу помочь тебе, — сквозь зубы цедит тот. — Тогда оставь меня в покое. Силы стремительно уходят, а жар в груди начинает замещаться липким холодом. Последнее слово за ним, но это не даёт никакого удовлетворения. Адриан хватает трость и медленно поднимается из-за стола. Откуда ни возьмись возникает Натали, протягивая к нему руки для поддержки, но он лишь резко отталкивает их. — Стукачка, — бросает он и уходит, унося за собой лязг трости о натёртый кафель. — Сэр, я.… — начинает было женщина, но оказывается прервана властным жестом. — Все в порядке. Проследи, чтобы он выполнил все вечерние занятия и тренировку. Натали поспешно кивает. Затем она слово решается сказать что-то несколько мгновений. — Месье, Адриан не хочет больше заниматься лечебной гимнастикой, ему… слишком больно, — всё же говорит она, заламывая запястья рук. — Меня это не волнует, — резюмирует Агрест, его пальцы на мгновение касаются лица, словно он старается отгородиться от разочарования. Обручальное кольцо блестит в тусклом свете. Натали провожает его руки взглядом и, бросив запоздалый кивок, удаляется. Габриэль, глядя на стол с разворошенным обедом, давит в себе желание бесцеремонно плюнуть в тарелку. Подбирается вечер. Адриан откидывает ненавистную трость и болезненно аккуратно перекладывает ногу на кровать. Подсознание подсказывает: нужно обработать шрамы, выпить обезболивающее и отправиться на занятия английским. Он же малодушно запихивает эти мысли глубже и упрямо ложится на кровать. Чувство вины обволакивает, когда взгляд падает на совместную фотографию, выглядывающую с полки. В тот день по улице бродил пряный привкус ушедшего лета — последние отголоски тепла и каникул. Адриан выходил из колледжа с Нино. Он стыдливо улыбнулся, заметив знакомую светлую машину. — За мной приехали, — извиняющимся тоном бросил Адриан другу, почесывая затылок. — Тогда до завтра, чувак, — пожал плечами Ляиф, махнув ему на прощание рукой. — Я же не просил меня забирать, — проворчал Адриан, залезая в автомобиль. — Просто захотела пораньше тебя увидеть, — примирительно сообщила Эмили, и вся напускная серьезность сползла с его лица. — Пристегнут, солнышко? — заботливо уточнила она, когда сын расположился на заднем сидении. Зеленые глаза игриво смотрели на него через зеркало заднего вида. Юноша фыркнув, бросил матери недоверчивый взгляд, но тем не менее даже не попытался спрятать улыбку. — Мам, мне уже семнадцать, ты вечно будешь меня так называть? — старался он отстоять последние крохи своего недовольства и гордыни. — Конечно, — Эмили растянула розовые губы в очаровательной улыбке, и Адриан принял поражение, улыбаясь любимой матери в ответ. Погода в Париже несмотря на позднюю осень стояла солнечная и теплая, совсем как Эмили, которая всюду и неотступно приносила за собой весну. Адриан всегда такой её видел: полной королевской стати и при этом чего-то девичьего, что подначивало её подшучивать над домочадцами, просить прохожих запечатлить частицу счастья на полароид, и выбегать на улицу под ливень. У Эмили не было врагов: она с преступной лёгкостью завоёвывала сердца самых холодных на вид людей. Адриану было немного стыдно, когда мама ласково звала его, пела ему вечерами или предлагала прогуляться. Он же не был девчонкой, чтобы ему нравились подобные глупости… Но они почему-то нравились. Адриан не был чёрств: он осознавал насколько прекрасна эта женщина, и как ему повезло быть ее сыном, получать всю эту её любовь. Она отдавала ту не оглядываясь, безусловно и категорично. По другому Эмили не умела. Мотор мерно гудел, двигая авто по дороге и выводя на трассу. Легкий ветерок из приоткрытого окна нежно ласкал лицо, Адриан лишь на какое-то мгновение поддался и прикрыл глаза. Едва ли он мог заметить момент, когда воздух наполнился стеклянной крошкой, и как что-то померкло за закрытыми веками. Мамин крик и металлический скрежет стали последним, что он помнил перед звенящей черной темнотой. * Бог знает, сколько времени прошло с тех пор, как его сознание вновь начало возвращаться к нему. Голова кружилась, все конечности были ватными. Ужасно хотелось пить, и Агрест сделал попытку подняться, но чья-то рука тут же резко откинула его назад, обдавая все тело ломотой. Разум наполнился звуками, какими-то разговорами, шуршанием и нудным пиликаньем скорой. В нос бил едкий запах гари, паленой резины и еще чего-то противного, а в душу цепкими пауками забирался страх. — Лежи дружище, худшее уже позади, — слышал он мягкий, бархатный голос, так похожий на… — Мама, — прохрипел Адриан, заставляя себя разодрать веки. Две раскуроченные машины предстали перед воспалившимися глазами, обрамленные окошком кузова автомобиля — он лежал в открытой карете скорой помощи. На его руках и ногах омерзительными липкими пятнами темнела кровь, и в голову пришло дурное осознание, что она не его. Адриана тошнило, все плыло перед глазами. Мир закручивался каруселью. Изо рта просился крик, но выходило лишь убогое мычание, больно раздиравшее легкие. Едва он обратил взгляд на фельдшера и шприц в его руках, намереваясь спросить душащий вопрос, как все кругом протестующе помутнело и расплылось. Боль отступала, замещаясь вязким тревожным сном. Боль не отягощает себя церемониями, без стука врываясь сквозь полотно воспоминаний. Адриан сцеживает ругательство сквозь зубы. Ноет вовсе не многострадальная конечность. Что-то бестелесное надрывается внутри, до чего и не дотянуться. Осознание собственной беспомощности плотно стягивает ребра, не давая вдохнуть ни капли воздуха. Адриан пялится в потолок, наблюдая за тем, как медленно тянется полоска света уходящего солнца. Злость на отца потихоньку затихает, отходит на второй план. Но не поднимающееся накипью со дна отчаяние. Мама со снимка понимающе смотрит, от её весенней улыбки парадоксальным образом становится хуже. Адриан полон желания разбить что-нибудь или кричать до хрипоты. От чувств, заполнивших его голову и стесняющих грудь становится дурно. В голове вспыхивает идея, поднимая его рывком с постели. Нога мигом даёт о себе знать, но Адриан, стиснув зубы, игнорирует её. Все-таки не надо было пропускать прием обезболивающего. Стараясь не шуметь тростью, он пересекает комнату и отворяет шкафчик с лекарствами. Заветная баночка находится почти вслепую. Адриан резко закидывает пригоршню таблеток в рот и обильно заливает их водой. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, он накидывает на худые плечи приталенное пальто и тихо, на сколько позволяет лязгающий наконечник, выходит из комнаты. Путь преграждает словно поджидавшая его всё это время Натали. Её лоб пересекает морщина, когда она озабоченно хмурится. — У тебя сегодня английский, помнишь? — голос её звучит тихо. — Помню, но я на него не пойду, — Адриан отвечает сквозь лёгкую горечь оставшейся обиды. Таблетки потихоньку начинают действовать — боль уходит, мерно подтягивая его настроение. — Я хочу прогуляться, а английским займусь после возвращения, — примирительным тоном добавляет Агрест, адресуя улыбку Санкёр. Остатки былого очарования все же делают свое дело, и сиделка нехотя кивает ему. Едва она собирается уйти, как Адриан перехватывает её за локоть. — И не говори отцу, — чуть строже добавляет он. Натали едва заметно вздыхает, что-то вспыхивает в голубых глазах и мигом пропадает. Адриан дожидается утвердительного кивка, приправленного взволнованным неодобрением, и отпускает её руку.