Цены исцеления

Снег заливисто хрустит под подошвами кед, и Адриану думается, что Луке пора бы купить нормальную обувь, но он лишь усмехается этой мысли и молчит. Здесь тихо, непривычно тихо для Парижа, да к тому же много снега, не успевшего окраситься копотью городских выхлопов. Где-то здесь должна быть и его мать… Трость в руке тяжелеет. Но мысль не успевает окрасить разум в печаль — Лука резко останавливается у небольшого белого надгробия. — Я не приходил раньше, — с чего-то говорит он, выпуская со словами облако пара. Адриану в голову лезут вычурные сравнения, но он отмахивается. И аккуратно протягивает ему цветы, что они купили по дороге сюда. Снег обжигает тонкие лепестки ирисов, когда Лука кладет их на могилу. Агресту на удивление цветы не жаль. Будто так и должно быть — некая немая плата за то, что в земле лежат не они. Ему думается, что Куффен сейчас начнет говорить, но он почему-то этого не делает. Лишь гипнотизирует стеклянным взглядом мрамор, да хмурится. — Может боялся увидеть имя, — говорит он и ведет плечом, словно отмирая. — Ощутить осознание. Знаешь, словно последнее подтверждение, или вроде того. Агрест утвердительно хмыкает, а надгробие невольно тяготит взгляд. — И как ощущения? — аккуратно спрашивает он. — Холодно, — отвечает Лука неопределенно. Он переводит взгляд на Адриана. — И это все? — тот не может сдержать удивления в голосе. — А тебе не терпелось меня утешить? Адриан неодобрительно фыркает, скрывая тем смущение и заталкивает озябшие руки в карманы. — Ладно тебе, — Лука легонько толкает его локтём в бок. — Я просто шучу. — О, самое время, — ворчливо бормочет Агрест. — Непростительно с моей стороны, — вздыхает Лука и тут же хмыкает. — В своё оправдание скажу, что моя работа взращивает цинизм. Адриан ничего не отвечает, позволяя тишине подвести черту этому разговору. Начинает вновь идти снег, бесшумно и ясно, ничуть не таясь. Ловя на себе пристальный взгляд, Адриан замирает. Только сердце гулко несётся вскачь, почти взмывая куда-то вверх, когда Лука бережно проводит рукой по его волосам, смахивая снежинки. — Пойдём отсюда, — в его голосе непостижимая робость и забота, от чего язык окончательно тяжелеет на манер могильной плиты, и Адриан может только заторможенно кивнуть. Но Куффену и этого достаточно, он адресует лёгкую улыбку и протягивает ладонь в ненавязчивом жесте. И лишь сжимая его теплую руку в своей, Адриан осознает ненужность тех самых неозвученных слов скорби да утешений. * — Сегодня в тренде природные мотивы и крупная вязка… Габриэль пытается слушать Одри, но выходит дурно. Этой ночью ему отвратительно спалось. В конце концов, он пнул гордость куда подальше, и отправился к Натали за снотворным, которое самостоятельно принимать не решался, боясь, что выпьет слишком много. Соблазн был. Кажется, таблетки действуют до сих пор: в его голове облачно и тяжело, глаза режет слишком вульгарный свет. Агрест отсчитывает часы до конца встречи, на которую его вытянула Одри в один из ресторанов своего мужа. Ему здесь не нравится, слишком нарядно, слишком фальшиво, сплошные — слишком. — Мозгоправ помог тебе? — будто незвначай спрашивает Одри, хватаясь за бокал с вином. Габриэль небрежно пожимает плечами: не хочет сознаваться, что посещает сеансы только ради сына и… И Натали. К чёрту. Следуя примеру приятельницы, он отпивает вина, и даже выдавливает из себя скупую улыбку. — Безусловно. Я чувствую себя другим человеком. Буржуа недоверчиво фыркает, и устремляя взгляд в бокал, с напускным безразличием спрашивает номер «мозгоправа». Габриэль не спрашивает зачем. Каждую ночь, словно по законам дурацкой детской считалочки: всё повторяется. Ненавязчивый стук в окно вырывает из вязкого полусна. Габриэль напряжённо вслушивается, сердце грохочет громче мыслей. Ласковую тишину разрезает звук: кто-то царапает стекло. Стоит подняться, откинуть одеяло, как всё стихает. Движение в направлении окна, и – ничего. Где-то в глубине дома шаг, за ним цокот трости, и снова шаг — Адриан поздно вернулся с прогулки. Стоит лишь ослабеть вниманию, как вновь — скрежет ногтей выбивает из тела вязкую дрожь. Габриэль резко одёргивает штору, в который раз убеждаясь, что за окном ничего, кроме объятой ночной теменью улицы. Никого. Ползущая тоска, пересчитывает его рёбра. Один, два, три… Габриэль выдыхает, осязая на губах цвет Её кожи, предчувствуя, как собирается за спиной призрак её голодного присутствия. Двенадцать. — Уходи, — шепчет он устало. Потом оборачивается. — Тебя не сущес… За его спиной Натали. Агрест моргает. В груди колеблется смущение. Он не заметил, как она вошла. — Сделаю вид, что я его этого не слышала, — спокойно роняет Санкёр, протягивая ему стакан воды и кладя в его безвольную ладонь две таблетки. — Это было не тебе, — бормочет Габриэль, запивая снотворное. — Не важно. Спасибо. Взгляд у Натали по-прежнему чуткий и пронзительный. Рядом с ней кажется, что он в безопасности. Так ли это? Стекло молчит. — Я могу остаться, — предлагает Санкёр, и быстро поясняет, с каким-то изломом в голосе. — Пока ты не заснёшь. Габриэль не против. Вот только она засыпает первой, съежившись на краю кровати. Её мерное дыхание дробит тишину, и даже тоска, обнимавшая сердце, бледнеет, сползая по рёбрам вниз, отсчитывая их в обратном порядке. Двенадцать, одиннадцать, десять… Он находит ладонь Натали, сжимая её в своей, словно нить между двух миров его удерживающую. Всё это из-за таблеток, снотворное действует странно, пока не погрузит в сон. Один. Его сны полыхают стаями мотыльков, Одри, одетой в платье из еловых веток… Ему снится далекий океан и Натали, оставляющая на песке тонкие и трёхпалые следы птичьих лап. Ноль.