Цены исцеления

Смена была отвратительной: Лука до сих пор чувствует смрад пролежавшего больше недели в своей квартире старика, умершего в одиночестве. И мысли это навевает подобающие. Утро отвратительно яркое. Только выйдя за пределы больничного корпуса, Лука тянется за сигаретами. — Дежурство не из простых? — раздаётся за спиной знакомый голос. Бернар невесело хмыкает, будто отвечая самому себе. — Дерьмовое, — устало бросает Лука, разыскивая зажигалку по карманам. Бернар протягивает ему свою, но от сигареты отказывается. — Бросил. Лука кивает, без всякого злорадства мысленно подмечая «Ненадолго». — А пить? — Что? — водитель обращает на врача удивлённый взгляд. — А, нет. — Составишь мне компанию? — спрашивает Лука, с трудом понимая что им движет. Но вот Бернар не то от неожиданности, не то от жалости — соглашается. * Есть места, которые не поддаются течению времени. Например, такие захолустные бары. Лука жалеет о том, что сдался мимолётному желанию ощутить прикосновение кажущихся далёкими воспоминаний. На губах виснет печальная улыбка, когда те оживают в памяти, оттеняя дымным привкусом усталость и тоску. А потом всё сливается с каждым опрокинутым внутрь содержимым стакана. Сознание покидает липкий запах покойника, словно перебитый дешёвой отдушкой спиртного. Становятся смешными шутки Бернара. Мысли об Адриане проскальзывают чаще, но будто невзначай, совсем невесомо. Лука перестаёт следить за ними. — Ты-то сам как? — вдруг ни с того ни с сего интересуется коллега. Куффен теряется, а на лице стынет остаточная улыбка. — Всё нормально, — бормочет он, невольно прокручивая в голове сцену прощания. Осознание безысходности и бессилия давят мысли новокаиновой тяжестью. Время остаётся упакованным в безразличие, и только степень мыльного опьянения подсказывает, что его прошло достаточно. Хмель не спасает, лишь порождает нелепые решения: одно бестолковей другого. — Если всё нормально, то чего такой понурый? — в карих глазах Бернара зарождается тепло, и Лука подозревает, что тому и впрямь не всё равно. — Я просто напился, — усмехается он. — Вот и всё. * Адриан с изумлением смотрит на протягиваемый Натали подарок. — Заметила, что ты ходишь со старой, — бросает невзначай она, хоть и глаза лучатся заботой. Раньше бы такой безобидный жест вызвал бы шквал желчи, которую он незамедлительно бы поспешил выплеснуть на кого-бы то ни было. Но Адриан лишь чувствует лёгкий трепет, ощущая в руках новую трость. — Красивая, — вырывается у него вздохом, — хорошо лежит в руке. Спасибо. Натали лишь многозначительно кивает. — Кстати, я поговорила с твоим отцом, — добавляет она, словно между прочим. Вкус подслащённой пилюли кислеет, и безмятежная улыбка сходит с его лица. — И как всё прошло? Странно, но ему совершенно не хочется знать ответ. Во всяком случае не сейчас. — Лучше, чем могло бы быть, — туманно изрекает Натали и складывает руки, задумавшись. Явно за этими незамысловатыми словами стоит что-то большее, но Адриан не находит в себе сил мучить её расспросами. Еще раз поблагодарив Санкёр, он спешно уходит подальше от мыслей об отце, вздумав выгулять новую деревянную подругу. Хромой, а от проблем бегает только так — мелькает мысль издёвкой. Вот только за мыслями не угнаться. Неспокойными и крикливыми, они похожи на птиц, и от проскочившего в голове сравнения, сердце на мгновение тяжелеет. Нога протестует, когда уйдя в тревожную задумчивость, Адриан начинает идти слишком быстро, словно стараясь обогнать свою тень. Но слабая боль не вызывает досады, лишь напоминает о том, что организм ещё должен привыкнуть к новым обезболивающим. Совершенно простым, без чудесных эффектов, со скромной строкой в разделе побочек, словом — ничего интересного. Ничего опасного для рассудка. Боль почти незаметна, если не выделять её на фоне прочего, не выводить на сцену и не отдавать в руки весь оркестр. Дешёвая вывеска режет глаза, под рёбрами моментально скручивается тягучее предчувствие. Адриан переступает порог бара, и почти не удивляется, когда взгляд словно сам собой отыскивает до боли знакомый силуэт. Первая мысль труслива, вторит спятившему сердечному ритму — бежать прочь. Тяжелая нога напоминает, что это будет непросто. Адриан покрепче перехватывает трость и невзирая на прыткое волнение, заставляет себя двинуться вперёд, через зал. Лишь взгляда хватает поймать его унылый настрой — он одиноко сидит за стойкой, нависая над полупустым стаканом. И Адриан ощущает себя неуместно весёлым по сравнению с Лукой. Но эта мысль от чего-то лишь прибавляет уверенности. — Ну что, в этот раз я угощаю, правильно? Лука поднимает на него взгляд, и удивление, отражённое в нём — кажется даже забавным. Но затем тот хмурится и окрыляющая беспечность потихоньку глохнет. — Похоже, пациент не досчитался врачей. — Что? — Агрест не находит других слов. — Извини, у меня смена закончилась еще утром, ничем не могу помочь, — жмёт он плечами и возвращается к своему злосчастному стакану. Адриан невольно вторит его выражению лица. — Ты не так понял, я… — Неужели? — лениво тянет Лука, даже не удостоив его взглядом. Адриан примирительно вздыхает и выдерживает паузу. — Представь себе, — он берет себя в руки и как ни в чём ни бывало усаживается рядом. — Поговорить пришёл. Он делает заказ, стараясь выглядеть беспечно, но когда в трясущихся руках оказывается стакан, осознает как плох в притворстве. — О чём? — Лука делает вид, что ничего не было. — Никак не возьму в толк, раздражает ли твоё напускное равнодушие или наоборот восхищает, — слова даются трудно, особенно такие искренние. Только держать их в себе уже нет ни сил ни желания. — Наверное, я хотел извиниться. — Так извиняйся, — Лука отпивает дрянной напиток и даже не морщится. — Я был эгоистом. — Адриан набирает в грудь побольше воздуха и отводит взгляд. — Говорил что попало, вёл себя как свинья, и в нужный момент просто отвернулся. И знаешь, я бы действительно начал рассыпаться в извинениях, если бы знал, что это чем-то поможет. Но ведь тебе нужно не это, верно? И никогда не было. Он ставит стакан на стойку слишком резко. И, впрочем делает резко не только это. Но парадоксально беспокойство наконец отпускает. Лука пытается сдержать улыбку, но выходит у него скверно. Это обнадёживает. — Надеюсь, ты не писал это на листочке? — не глумливо, но всё же с ехидцей в голосе спрашивает он. — Ага, и репетировал перед зеркалом, — кивает Адриан, давя нервную усмешку. Становится значительно легче. — Оно и видно, — подытоживает Куффен. — В любом случае, — он наконец позволяет себе посмотреть на Агреста, — я тебя услышал. Глаза Луки чуть мутные с алкоголя, но вызывают внутри всё тот же неминуемый трепет. Ох, как же некстати вспыхивает то самое жаркое чувство. Приятным волнением рассыпается по телу, глянь он на прядь высветленных волос, или на маленькие шрамы тонких пальцев, сжимающих рокс. Отбросить бы это наваждение, но распирающий изнутри свет слишком притягателен в своей чистой теплоте, чтобы от него так беспечно отказываться. Адриан вертит в памяти своё недопризнание, произошедшее словно тысячу лет назад, и думает, воспринял ли тогда Куффен его всерьёз. И есть ли вообще смысл питать свои сентиментальные грёзы. Луку внезапно ведёт, что кажется даже чуть милым. Но опомнившись, Агрест взволнованно интересуется: — Ты как? Тот лишь криво ухмыляется. — Нормально. Курить хочу. Едва он встаёт, движения смазываются, но на ногах он всё же держится — хороший знак. Адриан было кидается помочь, но Лука адресует ему хитрую улыбку, уворачиваясь от протянутой руки. Скрипит несмазанная входная дверь, съедая его тихое «Надо же», так что Агресту это вполне могло и показаться. Да, так оно всё и было. Темнота крадётся из подворотней теплым воздухом. Фонари подмигивают слепыми белыми глазницами, пытаясь безуспешно подражать конопатой луне. Он угощает Куффена сигаретой, и тот вертит её в руке оценивающе разглядывая. Ночь тиха настолько, что можно услышать тонкое шуршание бумаги в длинных пальцах. — Поди не отрава, — прищуривается Адриан, поднося пламя зажигалки к его лицу, прикрывая ладонью. Маленькими бликами огонь пляшет в обращенных к нему лазурных глазах. Адриан нервно сглатывает, но взгляда с Луки не сводит. Темнота вожделенно наблюдает за ними двоими. Куффен делает затяжку и пускает струйку дыма прямо ему в лицо. Пыль в глаза, чтобы подобраться ближе. — С чего такая забота? — Думаю ты и так знаешь ответ, — голос словно сухая солома, крошится и разлетается на ветру. А Лука до ломоты в костях притягателен — сумрак выкрашивает его силуэт контрастными тенями, подчеркивает острые черты лица. Он делает ещё один шаг к нему навстречу, и дурацкое трепетное ожидание скручивается в животе комом. — Адриан, — осипло зовёт Куффен, касаясь его щеки. Лицо тут же вспыхивает, баюкаемое лишь ночным воздухом, да прохладной ладонью. Совесть тут же укоризненно напоминает, что Лука пьян, и Агрест угрюмо с ней соглашается. — Я рад, что ты пришёл, — продолжает он, запуская руку в волосы и касаясь его лба своим. Куффен плавно прикрывает глаза, выдерживая мучительные сладкие секунды между ними. Дыхание дрожит, а струны терпения одна за другой трещат в голове, но Адриан все же не смеет даже двинуться. Но в конце концов Лука сам тянется за поцелуем. И совесть идёт к чёрту. Целует он терпко до горечи, не спеша — но ярко, гуляя руками по худым плечам и оставляя режущие мурашки. Струны рвутся, жар стискивает грудь, и Адриан, прерывая поцелуй, крепко его обнимает. До беспамятства и слабаческого всхлипа. Счастье стоит комом в горле и солью в глазах, что бессовестно просится на ворот рубашки Куффена. — Спасибо, — глухо проговаривает Адриан. Лука обнимает его в ответ. — За что? — За то, что меня ждал.