Уязвимость..

В тот день, когда объявили о его смерти, Наиль смотрел куда-то перед собой, а на мои вопросы и вовсе не отвечал. ​ Не проронив ни слезинки, - он ушел, совершенно ничего не сказав. Я полностью понимаю его, как и его дикое желание остаться один на один с собой, поэтому останавливать, докучать его вопросами, жалеть, говорить банальные фразы я не стал. И как только за ним захлопнулась дверь, я присел на диван и даже поверить не мог в произошедшее. Я не знал его отца, и в этот момент мне было жаль ни сколько его, сколько Наиля. Эту боль он вынужден переживать один, ведь это был родной для него человек. Наиль любил его, даже несмотря на его жестокие методы воспитания, крики и даже уход из семьи. Он уважал своего отца даже несмотря на то, что тот толком и не интересовался его жизнью все это время. Честно говоря, мне очень сложно воспринимать смерть одного из членов семьи как что-то ужасное. Я всегда желал смерть своему отцу и никакой капли даже элементарного уважения, к нему не испытывал. ​ ​ Я уперся руками в голову, думая об этом всем. Плакал я редко, но искреннее сожаление и сочувствие решили исправить эту ситуацию. Даже словами нельзя передать то, насколько мне было его жаль. Я прекрасно понимал, что он испытывает, что сейчас, в этот момент, он должен страдать за чужую смерть, скучать и только мечтать о том, чтоб его душевная боль прошла. Это такая боль, которая разрывает тебя изнутри, ты начинаешь нервничать, задыхаться, а также мечтать и вовсе умереть, чтоб больше не испытывать это щемящее , неисправимое чувство. Сейчас остается жалеть не об ушедших, а об оставшихся. Ведь, именно оставшиеся продолжают жить с этой утратой, которая, совершенно неясно когда, сможет пройти. ​ Наиль не появлялся у меня несколько дней, не заходил в социальные сети, не поднимал трубку. Было очевидно, что он искал себе приключения на задницу, выпивал и, скорее всего, очень сильно резался. Я выходил его искать по вечерам и , не находя, кусал себе руки от неконтролируемой злости и накопившихся нервов. Я даже не мог и представить той ситуации, если бы с ним что-то случилось. Я переживал за него, как за своего проблемного сына, который лазает где попало вот уже несколько дней и нихрена не дает о себе знать. В этот момент, когда, видимо, вселенная решила, что я достаточно извелся, написала Милена: - Привет. Наиля в больницу еще вчера вечером увезли. -Привет. Что с ним произошло? -Он подрался. Слава богу, что его знакомый рядом оказался в этот момент. ​ Я тяжело выдохнул от новости, которую мне преподнесла Милена в сообщении. Сказать, что я был зол – ничего не сказать, но он хотя бы живой. На том и спасибо. - В какую больницу ​ его увезли? *** - Ну че. Понравилось драться? -… Я сидел на кровати у Наиля и смотрел на него своим очень расслабленным взглядом. Наиль уже знал, что он означает либо любовь, либо очень большое недовольство. - Ну что ты молчишь? - Что мне тебе сказать? -… ​ Я рассматривал Наиля: у него был огромный синий синяк под глазом, разбитая губа. Изрезанные руки я увидел тогда, когда закатал его рукава. Наиль резко отдернул руку и отвернул голову от меня. -Знаешь отец. Если бы у меня был выбор, я бы тебе никогда не рассказал. - Сказал это Наиль, который явно заметил мои опухшие глаза, усталый вид и укусы на коже о которых я, кстати, забыл. -Я бы тебя убил, если бы ты скрыл от меня такую новость.. -Я как бы это. Не хочу, чтоб ты парился и переживал за меня. ​ У меня его слова вызвали нервный смешок: -Иди ты нахрен, сынок. Давай ты не будешь решать, как лучше будет для меня. Ты, блять, мой сын, как бы это смешно не прозвучало. Мы семья, окей? А в семье люди помогают друг другу, если ты не знал. ​ Наиль повернул голову в мою сторону: - Семья…действительно. -Ты понял, о чём я.. - Понял, отец. Понял. ​ Мы резко замолчали, и никто долгое время не проронил ни слова. Я понимал, что для Наиля слово «семья» имеет большое и не самое радостное значение точно так же, как и для меня. Мы давали друг другу то, в чем больше всего нуждались: любовь и заботу. Самое элементарное, грубо говоря. Мы восполняли друг другу все то, чего не дополучили или хотели бы иметь в этой жизни. Мы были по-настоящему родными людьми. Мы были семьей. - Я люблю тебя, Наиль. Я не могу не разделять твоё горе, как и, в принципе, все остальные твои эмоции. Я,блять, люблю тебя, хоть тысячу раз повторю это.. -… -Я не отвечаю за то, какие эмоции мне испытывать. Я плакал потому что хотел. Я переживал, страдал потому что я тебя блять люблю. Потому что не могу по-другому, не могу не разделять с тобой это все. Не. Могу. -… -Ты же, не мелочь какая-то, сынок. Да и вообще..раз мне грустно, значит и о чувствах своих не вру. Мне жаль тебя блять, мне жаль что жизнь пиздец как несправедлива, окей?? И ты мне предлагаешь забить на тебя что ли, не могу понять? - Я не хочу изводить тебя, понимаешь? -И в горе и в радости, сынок. Главное, что просто-напросто с тобой.. ​ Я помог ему сесть и положил голову себе на плечо, медленно поглаживая его за волосы. Мы молчали, но внутренне как будто понимали, как сближаемся еще больше с каждым днем, как и с каждым таким моментом. *** Через несколько дней Наиля уже выписали; переломов не было, сотрясения тоже, а синяки до свадьбы явно заживут. ​ Мы сидели на кровати, и я обрабатывал перекисью водорода его порезы. -Ай блять. -Терпи последствия, маленький мазохист. -Очень маленький. Выше тебя на шесть сантиметров. -Не выебывайся. – Сказал я, сильно надавив на руку. -Все, все. Хватит, отец. ​ Я продолжал увлеченно обрабатывать его раны, одновременно говоря с ним. -Сейчас Милена прийти должна. -Зачем? -А она не волнуется, думаешь? -Мне все равно. -Имей совесть. Она всегда добра к тебе и такого отношения ни капли не заслуживает. -… -Тем более, она там фотоаппарат какой-то купила. Он вроде фотографии моментально печатает. -Интере… ​ Раздался звонок в дверь. Как только Милена прошла в комнату и увидела Наиля – крепко его обняла. Я знал, как она любит его и до чего такие чувства доходят. Он вроде бы рядом с ней: он говорит с ней, обнимается, живет, но все равно полностью её он быть не может. Мы как будто заложники какого-то любовного треугольника, где Милена явно является лишней. Я хорошо отношусь к Милене, как к человеку и очень сильно сочувствую, что она влюбилась в того, с кем никогда не сможет быть счастлива. Она и сама понимает, что между нами. Когда двое любят одного и того же человека - это становится чем-то ужасным, обидным и иногда приводит к вечной вражде за любовь какого-либо человека. ​ ​ К вечеру мы с Наилем ​ напились и обнимая друг друга за плечи, начали громко петь старые, давно ставшие классикой, песни. -Жень, Наиль, ну-ка встаньте. Я мерзко посмеялся, засовывая сигарету себе в рот. -Сейчас - сейчас. ​ Я приобнял Наиля за плечо, опустил голову, смотря в камеру Милены исподлобья. Наиль, в свою очередь, был не большим любителем фотографироваться, слегка запрокинул голову назад и попытался сделать что-то наподобие недовольной улыбки. Вспышка камеры, к которой люди давно привыкли и даже не жмурились при её появлении, прошла, и в одно мгновение, полароид напечатал нашу с ним единственную фотографию. Я взял ее в руки и начал смеяться над лицом Наиля: -Ахахахах, ты тут на мокрую крысу похож! ​ Мы обнимались; побитые, помятые, пьяные, веселые. Стояли в какой-то старой квартире, где пахло сигаретным дымом, а из открытого окна дул летний ночной ветер. Это было наше лучшее время. Время, где мы были почти счастливы. А могли бы быть полностью, если бы этот мир хоть раз пощадил нас.