Призрак времени

      Кристина сомкнула глаза только в полтретьего ночи. Всего двадцатью минутами ранее она вернулась вместе с Эриком домой после самого изнурительного Нового года в ее жизни: помимо Оперы и прогулки по всему городу, Эрик повел ее в ресторан, где (вероятно, за очень внушительную сумму) зарезервировал для них двоих столик. Там он позволил себе быть чуточку смелее, поэтому во всю заказывал дорогие угощения, потчевал ее, и раз за разом поднимал тосты: за праздники в жизни простых людей, за прекрасную компанию, за искусство, за вдохновение, за настоящий талант, а также «за Моцарта, будь он неладен». Кристина делала вид, что не замечает явно романтического подтекста во всем этом «празднестве», и не обращала внимания на его тяжелые тюленьи вздохи и взгляды, исполненные робкого обожания.       Ей было совестно, потому что нутром она чувствовала, что не только по доброте душевной Эрик так тратится на ее содержание, на подарки ей, ему хочется угодить ей, быть ей полезным и приятным — о чем-то более темном она и не помышляла. А она, как ни пыталась, не могла отказаться от этого потока всяческих щедрот, Эрик тут же протестовал и сердился, начинал язвить и драматизировать так, словно из-за того, что Кристина не попробует огромное кремовое пирожное после внушительного ужина, Луна рухнет на Землю и уничтожит человечество.       Кристина очень не хотела, чтобы Эрик испытывал ложные надежды, потому что, как бы славно они ни ладили, как бы приятно и… томительно ей ни было в его компании, она не сможет остаться. В этом времени она чужая, и Эрик… Она хорошо помнила каким может быть Эрик, каким чудовищным бывает его гнев. Поэтому она всячески старалась отогнать от себя «неправильные» мысли, которые могли бы все усложнить, а кроме того являли собой нечто чрезвычайно иррациональное в сложившихся обстоятельствах. Решив про себя, что ее собственные теплые чувства — ничто иное, как благодарность, признательность и дружеское участие, она окончательно успокоилась, и поудобнее устроив голову на подушке, смежила веки. Ее постепенно начинала одолевать сладкая нега — редкое в ее беспокойной жизни чувство.        К сожалению, этому чувству так и суждено было остаться редким. В дверь комнаты глухо постучали костяшками пальцев, а затем, чуть погодя, голос Эрика, звучащий еще более низко, чем обычно, видимо, из-за выпитого вина, спросил: — Кристина уже спит?       Кристина не спала. Кристина испуганно сжалась под одеялом, обняв себя за обнаженные плечи. Зачем она понадобилась Эрику в такой час? Почему он решил нарушить ее сон, ее уединение?       Она могла бы притвориться спящей и не ответить голосу, которому всегда внимала, но за дверью раздался тяжелый, почти что болезненный вздох, остаться равнодушной к которому Даэ не смогла. — Еще нет, не успела уснуть. — Это не есть хорошо, да будет вам известно. Спать надо не меньше восьми часов в сутки, — как-то рассеяно произнес мужчина, а затем, немного помолчав (тут Кристине представилось, как он неловко переминается с ноги на ногу, как он всегда делал в особливо странных ситуациях), добавил, уже более робко, — а может Кристина сказать Эрику что-нибудь хорошее? Я… Ах, совсем скверно себя чувствую, голова кругом, и так чертовски одиноко… Я боюсь умереть в одиночестве.       Алкоголь развязал ему язык? Кристина не была уверена наверняка, что и в каком состоянии ожидает ее за дверью, но решительно выбралась из постели и принялась одеваться. — Обождите минуту, я к вам выйду, — сказала она строго, силясь подавить тревогу, не дать голосу дрогнуть.       Накинув на плечи и грудь поверх сорочки большой шерстяной платок, которым Эрик заматывал ей шею и голову перед выходом на улицу, Кристина приоткрыла дверь, впуская в комнату холодный воздух из коридора. — Вы открыли окно? — воскликнула она, вперив в мужчину пристальный взгляд. — Было так душно, ей-богу. И сейчас, кажется, тоже.       Мужчина оглядел Кристину затуманенным взором и немного покачнулся, ухватился за дверной косяк и полностью оперся о стену, ссутулив свою тощую мрачную фигуру. В темноте он являл собой жуткое зрелище — настоящий призрак.       Долго ему оставаться в темноте не пришлось, Кристина, теперь еще сильнее встревоженная его странным поведением, зажгла свет.       Зашипев, Эрик недовольно зажмурился и по-детски закрыл лицо руками, но Кристина успела заметить болезненный румянец на его щеках и испарину на высоком лбу.       Со всей ласковостью и нежностью, какая была у нее в сердце, она обратилась к мужчине, погладив его по плечу: — Прошу вас, присядьте на кровать.       Коротко взглянув на девушку, Эрик покорно подошел к мягкой постельке, которая, как он был уверен, все еще хранила трепетное тепло Кристины, заправил одеяло, и только потом сел, но только на самый краешек, чтобы ненароком не оскорбить сию святыню. Его мерцающие болезненным блеском глаза неотрывно следили за каждым движением прекрасной северной феи.       Кристина, тяжко вздохнув, придвинулась к нему. Она понятия не имела как ей подступиться, как унять дрожь в руках и сердце, как позаботиться об Эрике так, чтобы он не надумал лишнего.       Ее нежные пальцы нашли его костлявые ледяные ладони и быстро ощупали, затем взметнулись к лицу. И прежде, чем Эрик успел смущенно дернуться, оттолкнуть от себя девушку в припадке испуганного неверия, губы Кристины нашли его лоб. — У вас жар, — пролепетала она, немного отодвигаясь. — Эрик, вы горите. — Не удивительно, — несколько заторможено отозвался он, машинально ощупывая лоб рукой.       Губы. Ее губы… Она практически поцеловала его. Боже, как приятны были ее прикосновения, как сладки и желанны они были. Ах, если бы она в самом деле поцеловала его, с любовью и нежностью, если бы приласкала… — И вас, кажется, знобит… Эрик, ложитесь в постель.       Ее встревоженный голос доносился до него как сквозь поволоку тумана, он и слышал и не слышал ее одновременно. Знобит? Да, его знобит. От температуры или от близости волнующей его девушки, он понятия не имел. Но подчинялся каждому ее повелительному слову и жесту. Никак не сопротивляясь, и вообще мало что соображая под действием окутывающей его хвори и алкогольной дымки, Эрик позволил Кристине уложить его в ее постельку и укрыть ее одеялом.       Кристина подоткнула ему одеяло, как всегда делал ее отец, и на этом все ее умения в этом времени заканчивались. Будь она в своей уютненькой квартирке по улице Нотр Дам де Виктуар, она накинула бы на себя передник, заварила бы крепкий настой из северных трав, который избавляет от любых болезней, отправила бы горничную за доктором, а потом бы, с трепетом и бдительностью самой заботливой сиделки, следила бы за тем, чтобы ее подопечный соблюдал рекомендованный ему режим. Но что она может сделать в этом времени? Она и воду-то вскипятить не сумеет на диковинной плите Эрика, а он потом не упустит шанса высмеять ее неосторожность, а сверху еще и отругает.       От отвратительного удушливого ощущения собственной беспомощности в столь непростой ситуации, на глаза у Кристины набежали злые слезы — она сердилась на самое себя. Быстрым движением руки, она смахнула их и опустилась на краешек кровати.       Эрик смотрел на нее, как птенец смотрит маму-птицу, принесшую ему на обед червячка-другого. Беда была в том, что у мамы-Кристины не было никакого чудодейственного лекарства или средства, способного облегчить самочувствие взрослого мужчины. — Эрик, послушайте, вам сейчас нужно поспать. Мы с вами завтра… Как это слово? А! «Позвоним» вашему другу, доктору, — она чуть было не сказала «Персу», но вовремя себя одернула. — Нет!       Резкий ответ Эрика и гневно сверкнувшие в впотьмах глаза наталкивали на мысль о том, что Эрик не столько дурно себя чувствует, сколько играет на публику. — Бросьте эти глупости! — рассердилась Кристина. — Вам нужен врач, и это не обсуждается. Одна я с вами не справлюсь, я ничего тут не знаю и ничего не умею. Что мне прикажете с вами делать? — Мне вполне хватит ваших заботливых ручек, и вообще, — гораздо более трезвым голосом отозвался мужчина, — я что, по-вашему, ни разу не болел? Я и сам могу себя вылечить. Запросто! — он собирался было лихо встать, но, по всей видимости, в голове у него закружилось, и с тихим стоном он опустился обратно на подушку. — Чудный я вам праздничек устроил, Кристина. — Прекратите, — гораздо более сердечно отозвалась она, чувствуя глубокое сострадание к этому сильному, не умеющему быть слабым, человеку. — Я провела время как в сказке, и вам хорошо это известно. Но уже поздний час, мы завтра с вами поговорим обо всем, а сейчас пора спать.       На завтра они оба проснулись страшно разбитыми — Кристина весь остаток ночи и утро провела полусидя рядом с Эриком, не смея устроиться поудобнее, потому что это уж точно бы выходило за все мыслимые и немыслимые рамки приличия. И хоть их бы никто не увидел вот так, какой-то внутренний стержень не позволял ей хотя бы и раз пренебречь собственными принципами. Поэтому она смирилась с тем, что ее и без того уставшие, после прогулок по городу, мышцы затекли и теперь неприятно ныли.       Эрик, в свою очередь, ощутил все прелести зимнего праздника: от похмелья с температурной мигренью до насморка — с его отсутствующим носом это было вдвойне гадко. Ему не хотелось, чтобы Кристина в первые дни их чудной жизни под общей крышей, в дни, которые он собирался превратить в праздник, видела его таким — беспомощным, отвратительным… И не брезгливо ей его касаться? Щупать его лоб, трогать мерзкие, покрытые ледяным потом ладони… Он сам бы к себе не прикоснулся, а Кристина, сразу как проснулась, взяла в руки одежду, вышла из комнаты, а вернулась уже переодетая, да к тому же с чашкой горячего чая и вазочкой меда, и принялась ухаживать за ним. — Пришлось немного повозиться, но, кажется, у меня получилось совладать с вашей домашней утварью, — она развела руками и светло улыбнулась.       Тщетно Эрик пытался скрыть от нее свой треклятый насморк. Своим особым, зорким женским взглядом, она сразу заметила неладное, и, сбегав в ванную комнату, принесла оттуда рулон бумажных полотенец. — Кристина, ради Бога, отпустите меня в мою комнату, мне неловко и гадко от того, что я в таком состоянии лежу в вашей кровати, — взмолился Эрик, вытерев как следует лицо.       Ее забота была ему до безобразия приятна, она словно бы уже была его милой женой, ухаживала за ним, беспокоилась. Но ему не хотелось быть обузой, не хотелось в один момент увидеть в ее чистых голубых глазах отвращение. Он просто не перенесет этого. Красотой он и так не блистал, ему нечем было очаровать девушку, кроме как своими талантами. Так зачем еще сильнее отталкивать Кристину от себя, зачем позволять ей видеть такое? — В таком случае, мне придется лечить вас в вашей комнате. Подумайте, понравится ли вам, что в вашей спальне будет находиться… Кто-то посторонний. — Не называйте себя «посторонней»… — вяло откликнулся Эрик, старательно изображая умирающего лебедя.       Дважды ему повторять не потребовалось, смущенная своей в некотором роде бесцеремонностью, Кристина больше не стала протестовать, и молча позволила долговязой фигуре Эрика подняться и уйти восвояси.       От мысли, что ей придется войти в спальню Эрика, Кристине сделалось дурно, и она оперлась о стол рукой, силясь унять подкативший к горлу ком ужаса. Она слишком хорошо помнила свой прошлый опыт, тот прошлый раз, гроб вместо кровати, стены, задрапированные черной тканью, бурые брызги на столе. Что это вообще было? Кровь? Может быть и так. Ее живое воображение так и рисовало ей страшную картину — Эрик пишет свою адскую музыку собственной кровью. Он был известным любителем всего фантасмагоричного. — Держи себя в руках, — шепнула Кристина, приобнимая себя за плечи.       В самом деле, ведь они так не похожи: тот Эрик был сумасшедшим убийцей, мучителем людей, уничтожителем душ, кроме его творений, у него не было ничего красивого, а иной раз и его творения оказывались уродливыми, чудовищными изобретениями. У этого Эрика была красивая душа…       В нем было так много добра, жажды справедливости, заботы о ближнем. А как он откликался на всякое доброе действие, всякое слово.       Различив в гробовой тишине квартиры скрип кровати, Кристина направилась в ванную. Из-за болезни Эрика она не успела толком привести себя в порядок, и ей было не по себе от собственной неряшливости.       Теперь она, кажется, разобралась, как управляться в ванной и не тратить на это несколько часов. Заткнув слив, Кристина высыпала в воду морскую соль, которую купил ей Эрик, и бросила туда кусочек душистого мыла.       А если по справедливости? Если быть до конца откровенной с собою? Так ли хорошо она знала «того» Эрика? Ведь доброе и хорошее между ними тоже было. Он так много раз выручал ее, заботился, поддерживал, когда груз тяжелой работы хористки опускался на ее хрупкие плечи. Он утешал, когда на душе у нее была тоска и тайное беспокойство на сердце. Все это было, но было таким эфемерным, незримым, как сам Ангел Музыки, что она совсем об этом позабыла, и вспомнила только нынче, глядя в зеркало в свои прозрачные глаза, в которых собирались тяжелые слезы.       Стянув с себя одежду, Кристина погрузилась во вспенившуюся персиковым ароматом воду и тяжело вздохнула. Ощущения праздника не было совершенно, никакой детской наивной радости, предвкушения, которое замирает в мыслях даже на утро первого января. Осталось только чувство некой обреченности, покорности року и тепла по отношению к одному худощавому, угрюмому мужчине, который теперь лежал в своей недоступной комнате и с надрывом кашлял.       Вытащив из скрученных на затылке локонов простую деревянную палочку, которую ей любезно предоставил Эрик за неимением лучшей заколки, Кристина распустила по плечам волосы.       Как же она скучала по своему времени! По привычной ей обстановке, по любимым местам, по людям… Если бы она сейчас оказалась в Париже, в своем 1881 году, она бы непременно прогулялась по замерзшему Тюильрийскому саду, заглянула бы в любимое кафе, заказала бы горичий кофий с шоколадной булочкой, и села бы в уголок у окошка. Она привыкла к такому одиночеству среди людей.       Здесь ей было некуда пойти без грозного сопровождения Эрика, а одиночество в своей комнате было невыносимым — она сразу погружалась в беспокойные и тревожные мысли, от которых ее избавлял, кто бы мог подумать, тоже Эрик. Он не врал, когда говорил, что с ним никогда не бывает скучно.       Наскоро вымывшись, не позволяя себе понежиться дольше, Кристина оделась, и оставив, к своему стыду, волосы мокрыми и распущенными, выглянула наружу. В квартире было подозрительно тихо. Из спальни Эрика больше не раздавалось ни звука, ни стона, ни кашля. Абсолютное ничего.       Может быть Эрик уснул?       Не тут-то было. В ту же секунду на кухне послышался стук ножа, хриплый вздох и какое-то шипение.       Кристина, подавив в себе первый возмущенный порыв, сменила направление, и первым делом двинулась в свою спальню, все-таки нужно было еще завершить свой туалет. Какой, однако, развращающий век. Всего неделю она провела здесь, а уже спокойно находится при мужчине в одном нижнем белье, ходит неубранная. Бесстыдство и только.       Но все эти мысли оставили ее голову сразу, как она вошла в спальню. Постельное белье было переменено, и это явное изменение бросалось в глаза. Значит, вопреки ее предостережениям, Эрик встал и начал заниматься делами по дому?       За другим Эриком тоже водилась привычка все время посвящать какой-то деятельности, он не мог и не умел сидеть без занятия, постоянно что-то читал, мастерил, сочинял.       Однажды он сказал ей: — Кто знает. Может быть Эрик и хотел бы лениться, хотел бы не заниматься ничем, как самый настоящий аристократ. С его богатствами Эрик мог бы себе это позволить. Но Эрик посвящает все свое время труду, чтобы не оставаться наедине с мыслями…       У него было много страшных, гнетущих мыслей. Как-то раз Кристина видела, как у него носом пошла кровь — тогда он несколько дней работал без еды и сна, не отвлекаясь, а она, не искавшая его угрюмой компании, не стремилась отвлечь его разговором.       На одних цыпочках войдя в кухню, Кристина застала Эрика за готовкой. На столе были выложены яйца, свежие овощи, палка копченой колбасы, а сам мужчина был занят нарезкой грибов. С его безупречным слухом и чуткостью хищника, едва ли он не заметил тихую гостью, но как ни в чем ни бывало, запел фальцетом:

А помните? Вы помните ту длинную аллею, Где издавна ютятся липы? Под окнами Кармиллы, в знак страшному знаменью, Сегодня там гуляют привиденья.

      Его чарующий голос, от природы низкий, властный и кипящий, как котел с дурманным зельем, умел быть и нежным и легким, превращаться в голос контртенора, чтобы петь женские партии. Эрик никогда этим не злоупотреблял, он прекрасно слышал, сколь бедным становится звучание, но иногда… Чтобы удивить Кристину, позволял себе вольности. — Что скажете? — спросил он, не оборачиваясь, к оторопевшей в дверях девушки. — Нравится вам? Это из моей оперы, по роману Джозефа Шеридана Ле Фаню. Я ее сейчас заканчиваю, к слову, партию Лоры я писал для моего любимого лирического сопрано. Если вы не против, я бы хотел дать вам попробовать озвучить ее. У меня написана для нее дивная ария. Но все позже… Позже! Садитесь за стол, расскажите мне что-нибудь хорошее, пока я закончу готовить завтрак. — Месье, вы ведь должны быть в постели и лечиться… — осторожно начала Кристина, опускаясь на выразительно выдвинутый для нее стул.       Эрик замер, а затем медленно положил нож на доску. Кристина поняла, что только что он сдержал взрыв. — Увы, моя птичка, я не могу себе позволить праздно валяться в кровати. Мне нужно следить за домом, а кроме того, я уже принял лекарство и мне сильно лучше.       Видимо, в подтверждение этих слов, он резко отвернулся от пищи, и, согнувшись пополам, оглушительно чихнул. Кристина вздрогнула так, будто бы ее чуть не снесло потоком воздуха. — Прошу прощения, мадемуазель.       Эрик болезненно покраснел, и отложив свое занятие, быстро удалился к себе. Его не было несколько минут, потом он вернулся, по-прежнему смущенный своим состоянием. — Я чувствую себя гораздо лучше, чем вчера, так что скоро поправлюсь, это точно, — напыщенно заявил он. — Я никогда не болею дольше, чем два дня.       Вопреки его смелому заявлению, Эрик проболел еще целую неделю, притом самочувствие его варьировалось от «отвратительно» до «мерзко», если верить его словам. Кристина как могла ухаживала за ним, но Эрик, с упорством, которому позавидовал бы и Александр Македонский, и Наполеон Бонапарт, отвергал всю ее заботу, стесняясь, смущаясь, злясь на себя и свою грубость, но не смея показаться Кристине на глаза с опухшими глазами и текущим носом (вернее, с текущим отсутствующим носом).       Кристина слышала, как запершись у себя, Эрик ругается: — Чертова дыра! Почему у меня не может быть нормального носа? Никчемные врачишки, ничего не могут. Всем носы кроят направо и налево, а мне сделать не смогли. Теперь мучайся, страдай, урод. Ты же заслужил это!       На ласку он поддавался только тогда, когда ему становилось совсем скверно, и ему хотелось побыть капризным ребенком. Тогда Кристина кормила его печеньями, закутывала в тяжелый и колючий плед, и подолгу сидела с ним в гостиной, пока он смотрел странного содержания фильмы, где возлюбленные ссорятся, расстаются, попадают в глупые и нелепые истории, а потом снова сходятся. Она не понимала ни слова, но поскольку Эрик объяснял ей происходящее, не чувствовала себя не в своей тарелке.       В одном пространстве, с одними и теми же вялотекущими днями, у Кристины складывалось ощущение, что она находится в каком-то дурном сне. Ей хотелось на волю, хотелось пройтись, посмотреть мир вокруг, ее юная душа жаждала впечатлений. Эрик же черпал впечатления и удовольствие от жизни в ней одной, в ее компании. Она не смела заговаривать о том, что надо бы искать способы вернуть ее домой. Странно было бы поднимать этот вопрос, когда Эрик болен. Но мыслями она все время возвращалась к тому часу, когда после воскресной службы, она очутилась в чужой для нее эпохе, пыталась сложить два и два, отгадать, что поспособствовало тому, что произошло.       В один из этих дней к ним заглянул Перс, которому, уступив Кристине, Эрик все же нехотя позвонил. Компания смешливого доктора, знавшего и по-французски, и на фарси, и по-русски, немного развеяла мрачную болезненную обстановку, царившую в квартире, хоть Эрик и всем своим видом показывал, как неприятно ему присутствие, казалось бы — товарища.       Когда Перс обращался к Кристине, спрашивал у нее про нее саму, Эрик сердито краснел и начинал нервически хрустеть суставами длинных пальцев. А когда Рамин пытался выпытать что-нибудь у самого Эрика о его состоянии, тот злился еще пуще, и начинал бросаться дерзостями на всех языках подряд. В какой-то момент Кристине стало настолько стыдно и неловко за его поведение, что она резко одернула его, как жена одергивает излишне неумеренного супруга. Эрик только взглянул на нее помутневшим взглядом, но сдержал очередную вспышку и обиженно отвернулся.       Перед уходом Перс вручил Кристине небольшую потертую коробочку из плотного картона, внутри было несколько коричневых пузырьков. — Здесь и сироп, и таблетки. Там между ними я рецепт сунул, старался писать попонятнее, чтобы вы, сударыня, могли разобраться, — широкая улыбка не сползала с его лица. — И примите мое глубочайшее сочувствие! Представляю, какого это одной одинешеньке круглые сутки находиться в этой берлоге с эдаким приятным собеседником.       Эрик, притаившийся за приоткрытой дверью и ревностно наблюдавший за этим разговором, злобно ощерился, но промолчал. Затуманенный температурой разум немного прояснился, и теперь мужчина жестоко раскаивался за свое плебейское поведение. Это же надо быть дураком, выставлять себя в таком свете перед Кристиной! Казалось бы, найти ключик к ее сердцу, а потом собственноручно выбросить его в помойку. У них ведь так чудно все начиналось, а потом эта его глупая болезнь…       Кристина, вдумчиво, как учил ее Эрик, заперла за Персом дверь, и для верности подергала ручку. — Не беспокойтесь, мадемуазель. Даже если вам не удалось запереть ее, у вас в доме живет настоящий цепной пес, ни один смертный не посмеет войти сюда.       Она знала, что Эрик все это время находился за ее спиной, но все равно вздрогнула, стоило его хриплому голосу разорвать воцарившуюся на миг тишину. — Ну же, подойдите ко мне, не стойте на входе, там сквозит, — в голосе мужчины скользила какая-то уловка, что-то опасное и малоприятное.       И все же Кристина покорно подошла. Эрик возвышался над ней неумолимой и грозной тенью, и даже в домашних тапочках и халате, надетом поверх рубашки и простых брюк, он выглядел элегантным и строгим учителем. Его глаза лихорадочно блестели, но Кристина уже и не могла толком разобрать — его ли это глаза сверкают, или окружающий мир мутнеет перед ее собственными. В воздухе витал жар: это стало так душно или и у нее поднялась температура? — Дайте мне это, — потребовал Эрик, протягивая тонкие пальцы за коробочкой, которую Кристина машинально прижала к груди. — И не подумаю, — отрезала она, изящно увернувшись от взметнувшейся к ней руки. — Месье дал мне эти лекарства, чтобы я вас лечила. Вам ими располагать ни к чему. А то опять спрячете от меня, будете говорить, что потеряли. — Так было только один раз! — возразил Эрик недовольно. — И мы правда потеряли те капли. И вообще…       Тут его худое тело поразило конвульсией от внезапного приступа кашля. Навалившись всем телом на дверь, и отвернувшись, Эрик пытался закрыть свое лицо от Кристины. Видеть его в такой момент! В таком положении! Он сам без омерзения не мог представить себя со стороны: задыхающимся, покрасневшим от кашля, с заложенными носовыми пазухами, жадно хватающего ртом воздух, с испариной на лбу. Прям-таки настоящий красавец!       Кристина не могла стоять в стороне и смотреть на это невыразимое страдание. Она нежно погладила мужчину по спине, дожидаясь, пока кашель утихнет, а потом мягко сказала: — Эрик, пойдемте в комнату, вам надо лечь. Я принесу вам чего-нибудь горячего, и вы выпьете сироп от кашля. — Кристина, Эрик очень перед вами виноват! Я мерзкое и грубое существо, и не заслуживаю Ваших хлопот и беспокойств, идите лучше почитайте… Я вот дал Вам учебник по музыкальной литературе, скажите, вы продвинулись хоть немного? Я же буду спрашивать… Впрочем, забудьте! С чего бы вам меня слушать. — Если вы о тех глупостях, которые вы говорили Вашему другу, не беспокойтесь, мы оба от души посмеялись, — хихикнула Кристина. — К тому же, больные всегда много капризничают. — Я вовсе не… — Идемте-идемте, вам нужно отдыхать.       Чтобы найти компромисс и все-таки уложить Эрика, которому месье Рамин выписал постельный режим, Кристина помогла мужчине устроиться на диване с подушкой и одеялом, и пока он смотрел очередную мыльную оперу, она сидела рядом на стульчике, и как прилежная ученица читала французский учебник по музыке XX века — все то, что она «пропустила», в своем путешествии во времени.       Читала она полу-рассеяно, не слишком вникая в смысл. Конечно, было безумно любопытно, музыка для Кристины всегда была совершенно особенным предметом любви и преданности, но XX век, грядущий для нее, ее испугал. Ознакомившись с несколькими короткими историческими справками, а после, углубившись в более подробные пояснения, узнав о двух войнах, о том, как перевернулся привычный ей мир, о том, как он стал страшным и холодным местом, она не могла читать учебник Эрика без слез, и все время старалась увильнуть от «урока».       Вот и теперь, едва завидев, что Эрик задремал, сжимая в лихорадочном объятии одеяло, она тихо-тихо сползла со стула и направилась в свою спальню, где оставила роман Бронте, переведенный на французский — один из немногих классических романов на французском, найденных в этом доме.       На цыпочках она прокралась на свое место, и была такой бесшумной и осторожной, что даже вечно скрипящий паркет в гостиной не издал ни звука, словно покрывая ее маленькую преступную хитрость. Только это не спасло Кристину.       Когда она вновь устроилась на своем месте, глаза Эрика были уже открыты, и он не мигая разглядывал ее. На мгновение затаив дыхание от испуга, Кристина подумала, что Эрик лунатит, настолько безжизненным было его бледное лицо, с запавшими глазами и лихорадочным румянцем на выступающих скулах. Но Эрик не спал и не лунатил. — Готов поспорить, что вы не то что я вам назначил изучить читаете. Что ж, пользуйтесь моей беспомощностью, пока можете. Но учтите, что я спрошу с вас втройне, как только смогу твердо стоять на ногах. А пока… Пока почитайте мне, свет мой. Да хоть и то, что сами читаете. Мне так хочется послушать ваш голос.       Кристина открыла книгу по импровизированной закладке и принялась читать, время от времени прерываясь, чтобы посмотреть на своего подопечного.       Через пятнадцать минут Эрик уснул настоящим и крепким сном, и даже немного улыбался.       Кристина наделась, что до православного Рождества Эрик успеет поправиться — он с таким детским трепетом говорил об этом празднике, хотел, чтобы она разделила с ним радость торжества. Но то ли его предвкушение было так сильно, что отнимало у него все силы, то ли измученный бессонными ночами, постоянным недоеданием и стрессами организм не мог оправиться так быстро — насморк продержался до десятого января, а может до одиннадцатого… Кристина плохо ориентировалась в числах, потому как постоянно находилась в одном пространстве, и как будто в одном времени — в ее жизни теперь один день вяло перетекал в другой, а Эрик все чаще стал забывать отмечать красным квадратиком верную дату в календаре.       Дольше всего продолжалась борьба с кашлем. Когда потихоньку один за другим начали приходить товары, которые заказывались для обустройства спальни Кристины, Эрик все еще заходился хриплым кашлем, и все еще невыносимо им тяготился. Он пытался распеваться, и из раза в раз эта затея оборачивалась вспышкой гнева, хлопком крышки инструмента, испуганным восклицанием Кристины.       Однако со временем силы начинали восстанавливаться, и послав ко всем чертям худрука, взяв больничный до конца января, сорвав тем самым гастрольные планы другого дирижера, Эрик начал усердные занятия с Кристиной.       Два раза в день, утром и вечером он садился за инструмент, ставил перед собой Кристину и заставлял ее петь гаммы на гласных. О нет, голос у нее был поставлен, и Эрик вовсе не собирался переделывать чудесное bel canto, старинное звучание на современный манер, но он хотел попробовать развить потенциал этого дарования, посмотреть, можно ли заставить его вознестись к небесам. Поэтому мужчина старательно штудировал все материалы о вокале, какие имели хоть какую-нибудь ценность в его глазах, тщательно изучал старую школу. В его деле самым важным было не навредить, не испортить то, что уже сотворил его брат по несчастью из другого столетия.       Записи голосов известных оперных певиц ушедших эпох Эрик любил ставить по вечерам и без наушников, в особенности потому, что тогда Кристина садилась близко к нему с рукоделием и тоже внимательно слушала. Она слушала, а он не дышал, зачарованный ее близостью.       Кристина, в свою очередь, согласилась на этот эксперимент, потому что не могла не петь, не могла не отправлять свой голос в полет, без этого она задыхалась. Кроме того, без постоянной практики она бы потеряла тонус мышц, и многое потом пришлось бы наверстывать заново. Да и ей было любопытно посмотреть, что может сделать с ее голосом «Ангел Музыки» из другой эпохи. Если в ее времени произошло настоящее чудо, что будет в XXI веке?       То, как пели оперу будущего, сильно удивило Кристину. Техника, манера, настроение, отдача, все было так различно и так не похоже на привычный для нее мир музыки, что она терялась. Но также она призналась Эрику, что хотела бы попробовать свой голос в новой технике, на что он неумолимо заявил ей, что никогда в жизни этого не допустит.       В перерывах между занятиями, они вдвоем обустраивали комнату Кристины, причем Эрик увлекся сим действом как и полагается большому ребенку — с полной самоотдачей и неубиваемым энтузиазмом, пока сама Кристина предпочитала держаться тихо и скромно, ей все еще было очень стыдно и неловко за то, что мужчина так сильно потратился на ее содержание, хотя она и была ему никем — жалкой потеряшкой.       Он воссоздал для нее девичью спальню из ее мира, ее столетия и добавил туда пафоса и шика театральной гримуборной. — Чтобы вы не слишком тосковали по привычной вам атмосфере, — ухмыльнулся он, вешая старинное, найденное на Авито, зеркало над небольшим туалетным столиком — специально купленным для скромной по габаритам комнатки.       Прямо домой им привезли шторы из невесомого кружева, подсвечники с годовым запасом свечей, стеллаж для книг, безобразно огромное количество старинных романов, повестей, стихов на французском, кувшинчики и мисочки, чтобы Кристина могла ухаживать за собой более привычным ей образом. Хилый курьер с величайшим трудом дотащил до квартиры здоровый деревянный сундук для одежды, которую по словам Эрика, пошить пока никак не могут, для этого им с Кристиной нужно поехать в театр, встретиться с его знакомой художницей по костюмам, и снять мерки. Приехало еще много разного рода безделиц, но из них Эрик сотворил настоящее чудо, комнату, в которой Кристина чувствовала бы себя как дома. — Эрик, прошу вас, помилуйте, я никогда не смогу расплатиться с вами за вашу щедрость, — напрасно Кристина ходила за ним по дому хвостиком и заламывала руки, умоляя прекратить тратиться на нее. — Еще раз вы поднимете эту тему, я… — чем он мог бы ей пригрозить. Эрик не придумал, но к счастью одного его деспотичного взгляда было достаточно, чтобы его застенчивая ученица умолкала или переменяла тему.       В конце концов, Кристине пришлось смириться с обстоятельствами — пойти ей было некуда, а все споры с Эриком в лучшем случае заканчивались его ворчанием. Да и в глубине души она признавалась самой себе, что ей нравится новая обстановка, и что ей уже не так тоскливо и пусто в чужом времени. И кто знает до каких пор ей придется еще тут оставаться? Может не один месяц и не два… Словом, она была рада переменам, и за это чувство себя безмерно осуждала.       Приблизительно в конце января, Эрик объявил Кристине, что как бы сильно он ни хотел все дни проводить так — дома, в тишине и покое, в приятной компании, ему нужно хоть изредка появляться в театре, потому что им нужно на что-то жить, а еще, что несомненно более важно, потому, что без него «эти упыри» развалят театр окончательно. Кажется, до него донеслись какие-то нелестные отзывы о последних спектаклях, это окончательно утвердило его в мысли, что больничный нужно закрывать. — Вам, моя дорогая, придется ездить со мной, даже если вам очень не хочется. Одну вас я оставить не могу, вдруг что случится… Театр тоже то еще место для юной и благовоспитанной барышни, но ничего, я позабочусь о том, чтобы вы были в безопасности, — объявил Эрик вечером, после их занятия. — Вы так говорите, будто бы я не работала в театре, — засмеялась Кристина, собирая ноты. — Вы не работали в Мариинском театре, — подчеркнул он с коварной улыбкой. — Для этого храма искусства нужны стальные нервы, мужество и гранитный стержень. Это не ваши фру-фру, шарман и Oh là là, — на уродливом лице мужчины отпечаталась характерная гримаса.       Кристина было обижено вспыхнула, но тут же взяла себя в руки. — Но ведь и вы не работали в Парижской Опере, — дипломатично заметила она. — Имел честь. Спасибо.       Он болезненно поморщился, и прежде, чем Кристина успела задать вопрос, уже готовый сорваться с ее губ, забрал из ее рук ноты и безапелляционно объявил: — Ложитесь-ка спать, сударыня, завтра разбужу вас ни свет ни заря, в последние дни моего отдыха, отвезу вас погулять в одно дивное место.       В очередной раз пришлось подчиниться, хотя Кристине потом еще долго не спалось. Она все думала о загадочном прошлом Эрика.