Призрак времени

Как страшно жизни сей оковы Нам в одиночестве влачить. Делить веселье — все готовы: Никто не хочет грусть делить. (Михаил Лермонтов — «Одиночество»)

      Тем вечером они вместе с Эриком все же добрались до магазина, который ослепил и испугал Кристину своей яркостью, необычностью. Все вокруг казалось таким чужим и неприветливым, что Кристина не отходила от своего мрачного молчаливого проводника ни на шаг и не отпускала его локоть. Вместе они выбрали ей набор для вышивания крестиком. Эрик настаивал на том, чтобы они купили ей еще чего-нибудь, и даже обратился к перепуганной до-смерти продавщице, чтобы та посоветовала что-то для досуга барышни, но Кристина начала со слезами на глазах отнекиваться, и ему пришлось уступить ей.       И он был готов уступать ей во всем. Всем ее просьбам и вопросам, любому капризу и мольбе, лишь бы она всегда была рядом, сидела бы вот так, как теперь, неподалеку от него, вышивала бы, и время от времени поглядывала на него из-под светлых ресниц… Ах, если бы она только полюбила его! Ведь все это тепло, весь этот уют и вся нежность вполне могут стать реальными, далекая бесплотная грёза может стать явью, если все сделать правильно, если не испугать ее. И он во что бы то ни стало добьется своего.       Рассудив подобным образом, он тотчас и утешился, между тем как Кристина, полная переживаний, страхов и затаенного горя, не находила спасения ни в каких занятиях. Устроившись с рукоделием на диване, она то и дело тяжело вздыхала, вспоминая о Матушке Валериус, об отце, о Париже, обо всем, что составляло ее относительно счастливую жизнь. Даже Эрику, тому Эрику из ее времени, нашлось место в ее идеальной картине мира. Все, что происходило тогда: обман, тайна, страстное обожание, ее экзальтация… Все это казалось теперь единственно правильным. Во всяком случае, куда правильней, чем та странная реальность, которая окружала ее сейчас.       Украдкой Кристина поглядывала на худую спину Эрика, устроившегося за столом с книгой и этим странным маленьким телевизором, который он назвал компьютером. Ей хотелось понять, как вышло так, что в тот роковой вечер, ища спасения и защиты от настойчивого внимания двух кавалеров, обратившись со страстной мольбой к Богу, она очутилась в полной власти одного из этих мужчин. Почему этот Эрик так охотно принял ее? Почему выполнял любую ее просьбу и пытался всячески одарить ее своим вниманием? Как он связан с несчастным всеми покинутым мужчиной, обитавшим в подвалах Оперного театра? — Моя дорогая, — прозвучал возле уха тихий вкрадчивый голос, заставивший Кристину вздрогнуть всем телом и выронить из рук пяльцы. — Могу я поинтересоваться, от чего вы так горестно вздыхаете? Что занимает ваши мысли сейчас?       Задумавшись, Даэ не заметила, что мужчина покинул свое насиженное место — непростительная оплошность, если знаешь, что Эрик может быть опасен как хищник с теми, кто стоит у него на пути. Он подошел к дивану сзади, и теперь нависал над девушкой, испепеляя ее тяжелым, сверкающим взглядом янтарно-карамельных глаз. Кристина чувствовала себя донельзя уязвимой в таком положении, сердце ее беспорядочно стучало, но она не могла найти в себе ни единой частички силы, чтобы шелохнуться — казалось, Эрик загипнотизировал ее, и теперь смаковал каждую минуту своей власти над ее разумом. — Так что же? — продолжил допытываться он, криво улыбаясь ей тонкими бледными губами. — Или это все девичьи секреты? — Зачем вы мучаете меня? — заторможено отозвалась Кристина, разрывая этим вопросом застывшее мгновение, неловкость и загадочное притяжение, природу которого она была бессильна определить. — Я? Помилуйте, Кристина! — смеясь, ответил Эрик, осторожно наклоняясь за упавшими пяльцами, — Я только хотел позвать вас на кухню и накормить обедом. Меня до вечера не будет, я уйду по делам, не могу же я оставить вас голодной. При всем моем уважении, я сильно сомневаюсь, что вы сможете сама себе что-то приготовить, не поранившись и не устроив в кухне кавардак — все же для вас все это в новинку. Кристина смущенно улыбнулась, но лицо ее тут же омрачилось осознанием. — Вы куда-то уезжаете? — спросила она, дрожа от волнения и страха.       Позволив себе в некотором роде дерзость, Эрик осторожно взял ладошку Кристины в свои руки. — Да, у меня есть несколько дел, с которыми я могу разобраться только сегодня… — Долго вас не будет? — отчаяние, с которым прозвучал этот вопрос, вызвало в душе Эрика ликование.       Она не хочет, чтобы он уезжал. Ей не противна его компания! Если так пойдет и дальше, очень скоро он сможет расположить ее к себе, а там уже и до любви недалеко… — Несколько часов, — делано равнодушным тоном ответил он, пожав костлявыми плечами. — Я вернусь, и если вы еще не успеете лечь спать, мы вместе поужинаем.       Эрик знал наверняка, что его слова попадают прямо в цель — Кристина точно не ляжет спать до его приезда.       Она и в самом деле забеспокоилась — находиться в одиночестве, в чужом для нее времени, доме, ей очень не хотелось. С Эриком было спокойно, и, как ни странно, ничуть не страшно. Своим вниманием и заботой он отвлекал ее от тревожных мыслей, дарил чувство безопасности и защищенности, хоть какой-то уверенности в том, что есть и будет. Она боялась, что как только за ним закроется дверь, она останется один на один с собой, своими кошмарами, маленькой, всеми покинутой девочкой, как тогда, когда умер ее отец. Это станет для нее невыносимым испытанием. — Возьмите меня с собой, — взмолилась она, порывисто вскакивая с дивана. — Я клянусь, я не буду вам мешать.       Каким неземным блаженством было бы гулять с ней по Петербургу, ездить по делам, глядя в прекрасные голубые глаза, смотрящие на него с нежностью и любовью. Когда-нибудь так и будет, обязательно будет, успокаивал себя он, смущенно розовея от этих приятных мыслей. Кристина будет связана с ним жизнью, и они будут неразлучны, будут вместе наслаждаться пасмурной красотой архитектуры, шумными вечерами в театральной ложе Мариинского, летним зноем парков и садов. Воображение творца рисовало ему картины одна другой приятней, но где-то совсем близко таился страх. Мрачный и липкий страх, отравляющий все радостное и живое в жизни Эрика. Страх этот шептал: «Счастье не для тебя». — Нет-нет, ангел мой, исключено. Видите ли… — Эрик замялся, пытаясь собраться с мыслью и проглотить комок слез, внезапно подкативший к горлу. — Видите ли, это дела рабочие, и взять вас я не могу… Но завтра! Завтра мы с вами вместе пойдем в театр, и тогда, обещаю, я устрою вам незабываемый вечер. Покажу вам наш театр, наш прекрасный город, угощу праздничным ужином.       Кристина вымученно улыбнулась и прошептала слова благодарности, все еще чувствуя себя испуганной и растерянной, но теперь еще и пристыженной. В конце концов, не может же она как маленькая девочка требовать постоянного внимания, тем более что в доме Эрика она всего лишь гостья. — Вечером я вернусь, мы поужинаем и посмотрим какое-нибудь кино, идет? — продолжил мужчина, с надеждой заглядывая в глаза Кристины.       Какой-то неясный трепет коснулся ее сердца, и Даэ смущенно отвернулась. В ее времени Эрик тоже иногда бывал таким смущающим и трогательным, даже если специально для этого ничего не делал. И что там, что здесь, она не находилась с ответом.       За обедом Эрик вел себя даже слишком спокойно, на все грустные вздохи Кристины он лишь с мягким укором замечал, что она должна побольше есть, если не хочет начать просвечивать. Казалось, он вовсе не замечает ее страданий. Кристина пыталась сопоставить эту странную черствость с проницательностью ее Ангела из прошлого, и сознание ее отказывалось это принимать. Эрик всегда все знал, всегда все понимал, и, иногда казалось, читал ее мысли, самые глубинные и потаенные частички ее души.       Она злилась. И на него, за то, что он предпочел не замечать ее печали, и на себя, потому что она упрямо жаждала его внимания, его обходительности, и сама не понимала, почему ей это так важно. Это ведь наглость… Наглость и самодурство. Так могли капризничать со своими кавалерами балерины из кордебалета, Карлотта со своими поклонниками, но не она… И не по отношению к Эрику. — Отдохните как следует, — сказал мужчина, поправляя подушки за спиной Кристины, когда та вновь присела на диван за рукоделие. — От чего мне отдыхать? — лукаво спросила она, вкладывая в эту реплику всю жизнерадостность, которая в ней оставалась. — Да хотя бы и от моей мерзкой рожи, — заметил Эрик, и от собственной шутки у него пробежал холодок вдоль позвоночника.       А многим ли он давал возможность отдохнуть от его рожи? Многим ли позволял забыть и никогда не вспоминать кошмар, который нес его лик, его руки… В особенности руки, бывшие не по локоть, а по самые плечи в крови несчастных, вздумавших встать однажды у него на пути. Он не знал наверняка, но был уверен в том, что если кто и выжил, после встречи с ним, они до сих пор видят его в своих кошмарах. Эрик не знал пощады ровно настолько, насколько его не щадила жизнь и люди, встречавшиеся ему в этой самой жизни. Сначала война… Потом Шелкопряды. Жизнь потрепала всех, кому не повезло с ним столкнуться.       Имеет ли он право думать о Кристине после всего этого? Имеет ли право касаться ее, пускай и украдкой, вдыхать аромат ее волос, грезить наяву об их совместном будущем?       Ответ, казалось, напрашивался сам собой, но Эрик знал, что такая справедливость и честность по отношению к злодеям бывает только в сказках. Будь они в сказке, Кристину бы спас из его костлявых лап какой-нибудь рыцарь, горе-любовник, не обладающий мозгами и хоть какими-нибудь очевидными талантами, но имеющий в запасе завидную удачу и волшебных зверушек-друзей, готовых прийти ему на выручку. Будь они в романе, с которым таинственным образом сплелись их с Кристиной судьбы, ее бы спас этот мальчишка Рауль… Эрик прочел ночью откровения Леру и был более чем впечатлен мастерством того, своего книжного брата. А вот мальчишка-виконт, вмешавшийся в их с Кристиной историю, его взбесил не на шутку.       Они не в романе, не в сказке, а в реальной жизни, где Эрик может учиться на ошибках своего менее удачливого брата, и где Кристина достанется ему, достанется как пить дать. Жизнь не была справедлива к нему, так почему бы Кристине не стать этой справедливой жертвой, ценным даром, который спасет его от вечного мрака и забвения?       Наклонившись над Кристиной, устроившейся на его диване, Эрик втянул той отвратительной дырой, что заменяла ему нос, ее нежный аромат. Как сладко она пахла… Пальцы Эрика поймали воздух рядом с ее тоненькими изящными плечами. Как ему хотелось свободно касаться ее, обнять, прижать к себе… А если бы она позволила ему поцеловать себя…       Чувствуя, что он начинает задыхаться, Эрик отскочил от проклятого дивана, от Кристины и ее нежной притягательности. Нужно немедленно взять себя в руки, да, в эти предательски дрожащие руки, и ехать в торговый центр, пока он еще не закрылся. А то подарить Кристине на праздник будет решительно нечего.       Вообще, Эрик не питал особых иллюзий на счет покупки подарков 30 декабря вечером, он с содроганием и отвращением представлял себе очереди, толпу любопытных зевак, орущих невоспитанных детей… Но желание угодить Кристине, сделать ей приятное, помочь ей обжиться в новом месте, брало верх над страхами и сомнениями. Ему было не жаль на нее никаких денег, а самые дорогие вещи, как правило, не раскупаются с той же скоростью, что и всякий бесполезный хлам за пятьдесят копеек.       Наспех одевшись, закрыв по возможности лицо шляпой и шарфом, Эрик вырвался в морозный вечер, тут же окутавший его худую долговязую фигуру вихрем колючих снежинок. Подумалось, что маленькая и хрупкая Кристина точно бы околела в такую погоду. И хорошо, что он оставил ее дома. Пускай дожидается его в тепле и уюте, как настоящая, невыдуманная жена.       Проходя мимо Дома Молодежи, Эрик ненадолго остановился у главного входа, чтобы глядя на ступеньки еще раз вспомнить, как неделю назад, возвращаясь с работы в донельзя скверном настроении, он обнаружил там прелестное создание с посиневшими от холода губами и обветренными, мокрыми от слез щеками, замерзающую крохотную фею, которую смог отогреть и выходить собственными руками. Хоть раз в жизни его руки сделали что-то по-настоящему хорошее, что-то доброе.       Добравшись до автобусной остановки, мужчина едва не взвыл — в эдакую холодрыгу он тащился черти куда, был вынужден делить пространство с этими отвратительными людьми, поздравлявшими всех и вся в радиусе двух метров. Глаза слепили праздничные мерцающие гирлянды, огоньки и прочая новогодняя дребедень, которую Эрик не просто не поддерживал, он ее осуждал и демонстративно фыркал всякий раз, когда уличные торговцы предлагали ему купить нечто эдакое и порадовать домочадцев.       Успокаивала и грела душу одна мысль — после всех своих злоключений он вернется домой, а там его будет ждать она, живая, настоящая, теплая. Она будет рада его видеть. Все-таки не зря он решил разыграть перед ней всю эту холодную невозмутимость, пусть это подогреет ее радость и ожидание встречи. Конечно, она вряд ли обнимет его… Но ее улыбка… Ее улыбка стоит всех прикладываемых стараний.       В автобусе играла какая-то заводная новогодняя песенка, жутко воняло бензином и чьим-то перегаром. Отвыкший за годы спокойной жизни от подобных мерзостных сочетаний, Эрик прикрыл глаза, пытаясь справиться с дурнотой. Он сосчитал до десяти, мысленно абстрагируясь от происходящего вокруг. Он дома с Кристиной, вместе они коротают вечер. А может это и не дурнота вовсе? Может снова тревожность, вызванная большим скоплением народа?       Кристина… Милая Кристина. Как она там одна одинешенька? Ждет его?       При мысли о девушке, о теплой и уютной спасительной квартирке, об их тихих совместных вечерах, Эрик выругался себе под нос и протиснулся сквозь толпу, в общей своей массе едва достающую до его плеча, к спасительному выходу, и вырвался на свободу, прочь от людского племени, имя которому дикари.       На улице, в одинокой промозглой тишине дышать стало много, много легче. Выровняв дыхание, Эрик зашагал по обледенелой дороге в сторону дома.       Он сдался. Торговые центры, автобусы… Кого он хотел обмануть? Кому хотел доказать, что он может жить, как обычный человек? Разве полной жестоких, несправедливых событий жизни ему было недостаточно, чтобы убедиться, что ему уготована только смерть в одиночестве и вечное забвение?       Эрик не помнил, как прошел три остановки, как вновь миновал Дом Молодежи, как поднялся на свой этаж. Опомнился он только тогда, когда перед ним возникла хрупкая фигурка девушки, вынырнувшая из озаренной желтым светом гостиной. Жалобное, испуганное выражение лица Кристины, привело мужчину в такое отчаяние, в такую невыразимую злость на самого себя, что он, не успев толком раздеться, разразился слезами. Это были слезы обиженного ребенка, и Эрик бросился выплакать их в свою спальню, захлопнув за собой дверь.       Кристина в полном недоумении замерла в дверях, не зная, что ей предпринять. От Эрика вполне можно было ожидать подобных выходок, и как раз таки его поведение нисколько ее не удивило. Однако что послужило причиной этой вспышки? Что спровоцировало Эрика, вернуло его домой и вынудило вот так разрыдаться при ней? Стоит ли ей пойти и постучать в дверь его комнаты, проявить участие?       Решив, что мужчина захлопнул за собой дверь с такой стремительностью, потому что он вовсе не желает, чтобы его уединение было нарушено, Кристина вернулась в гостиную и снова взяла в руки вышивку, надеясь хоть немного отвлечь себя от душераздирающих стонов, доносившихся до ее музыкального слуха. Она пыталась собраться с мыслями, унять нестерпимую жалость, которая сжимала ее грудь, хоть немного поразмыслить над тем, что стоит сказать Эрику, чтобы подбодрить его, когда он выйдет из своего «логова»… Но в голову, как назло, ничего не шло, а стенания за стеной становились все громче и надрывнее, пока внезапно не оборвались пронзительными звуками скрипки. — Ну хватит, — Кристина порывисто поднялась с дивана и в два шага преодолела расстояние, отделявшее ее от спальни Эрика.       Она не намеревалась слушать эти звуки, призванные, казалось, из самой преисподней, чтобы выразить всю глубину нечеловеческих страданий музыканта. Тот, другой Эрик однажды до-смерти напугал ее подобным, только тогда декорации были другими… В сущности же, ничего не изменилось. И если тогда ей удалось унять бурю, возможно, она справится и сейчас.       Она не могла поверить, что собирается повторить это все во второй раз, но определенно попробовать стоило. — Месье! Прошу вас, отоприте дверь, — попросила она достаточно требовательно. — Расскажите мне, что случилось. Может быть… Может я смогу что-то сделать для вас.       И хоть Кристина прекрасно понимала, что ничего для Эрика она сделать не в состоянии, кроме как пожалеть его, она произнесла эту фразу, чтобы, по крайней мере, завладеть его вниманием. А на участие к его персоне Эрик всегда отзывался с особой трогательностью.       И действительно, дьявольская скрипка смолкла, а за дверью раздались шаркающие шаги и тяжелые, как у тюленя вздохи. Щелкнул замок, и на несколько секунд в квартире воцарился вязкий ужас, за которым должно было что-то последовать… Он облеплял Кристину, заставлял ежиться и с напряжением вглядываться в темную полоску приоткрывшейся по ее зову комнаты.       Наконец, когда девушка была готова переступить свой страх и снова позвать Эрика, из мрака, из-за двери показалась костлявая бледная рука, потянувшаяся к ней.       Кристина знала, если она сейчас вскрикнет, она навсегда потеряет ту тоненькую ниточку взаимопонимания, которая возникла между ней и этим странным мужчиной, и он до самого последнего дня будет припоминать ей эту минуту слабости, случись ей пробыть у него в гостях дольше положенного.       Поэтому она сделала то единственное, что подсказало ей сердце.       Кристина вложила свою маленькую ручку в большую ладонь Эрика, больше напоминавшую диковинного паука, чем настоящую человеческую руку. Вопреки ожиданиям Кристины, мужчина не потянул ее на себя, не затащил во тьму своей комнаты. Его ледяные пальцы чуть сжали ее теплую кожу, а потом, отделившись от тени, Эрик сразу опустился на колени перед девушкой.       Его окруженные синевой веки припухли от слез, а на щеках появился болезненный розоватый румянец. Он прятал глаза и не смотрел на Кристину, хотя она отчаянно пыталась уловить его взгляд. — Жизнь моя, — начал он, дрожащим голосом, но это было вовсе не обращение к ней, как потом поняла Кристина, когда Эрик все же нашел в себе силы продолжить. — Жизнь моя обречена на одиночество. Как в стихах Лермонтова, вы, может быть читали:

И вижу гроб уединенный, Он ждет; что ж медлить над землёй? Никто о том не покрушится, И будут (я уверен в том) О смерти больше веселится, Чем о рождении моём…

— Эрик, — со всей своей мягкостью обратилась к нему Кристина. — Эрик, перестаньте, я вас очень прошу. Все хорошо, вы у себя дома, и вы не один. Я рядом, видите? — Я слабак, Кристина. И старый дурак к тому же. Мне так стыдно, я вас подвел.       Его тощие плечи мелко задрожали, словно он снова зашелся бурными рыданиями. Но Эрик не плакал. Эрик смеялся. — В чем подвели? — девушка погладила его ладонь, свято надеясь, что эта невинная ласка немного отвлечет мужчину, успокоит его безумие. — Я только хотел устроить вам праздник, хотел вас порадовать… А сам не смог даже до магазина доехать. Я трус и ничтожество. — Эрик, успокойтесь пожалуйста. Вы не трус и не слабак. Праздник? Мы ведь с вами условились на завтра пойти в театр… В Мариинский. И радовать меня больше ничем не нужно, честное слово! — Но Кристина! — мужчина болезненно застонал и согнулся пополам, как если бы его надломил приступ острой нестерпимой боли. — Кристина… Кристина по вине Эрика и дальше будет жить в пустой и холодной комнате. В этом мире нельзя ни на кого рассчитывать, ни на кого кроме себя. Но если ты сам ничтожество, то что? Погибнешь! Истинно говорю, погибнешь, сгниешь в своем одиночестве, вот как я гнию. Будь мы в вашем веке, Кристина, у меня наверняка были бы верные слуги… Их бы я и отправлял за покупками. Мне бы тогда не пришлось самому посещать людные места. Я и без того всю жизнь терплю ненавистное людское общество…       Его яростный монолог, перемежавшийся редкими всхлипами, был внезапно прерван самим Эриком, который, вздрогнув, всем телом, внезапно широко распахнул глаза и посмотрел на Кристину чуть ли не с радостью. — Слуги… Конечно! Моя дорогая, мы все закажем для вас! Вот так, через интернет, через компьютер. И вы сами сможете выбрать, что вам нравится.       Кристина, потрясенная до глубины души этими переменами в настроениях, со всей силы сжав ладонь Эрика, до скрипа в собственных косточках, попыталась было убедить мужчину, что ей ничего не нужно, что она и без вещей прекрасно себя чувствует. В конце концов, у нее не было денег на все это. Украшения, которые она могла бы продать, тоже кончились — все ее крохотное богатство ушло на платья, которые, по словам Эрика, он уже заказал для нее у превосходной портнихи. — Я ни слова не сказал о деньгах, — сердито отмахнулся мужчина. — Хотелось бы, чтобы вы научились принимать подарки. — Но, Эрик! — воскликнула девушка, заливаясь краской смущения. — Помилуйте, честная девушка не может принимать такие дорогие подарки от друзей. Обставить ради меня целую комнату… Да я ведь и не задержусь здесь надолго. Уверена, мы с вами скоро найдем способ вернуть меня домой, и мы все вернемся к прежней жизни.       Кристина ласково улыбнулась Эрику, надеясь, что это ее последнее заявление его ободрит. В конце концов, разве не надоело ему непрестанно печься о внезапно свалившейся ему на голову гостье? Но Эрик, вопреки ее ожиданиям, только ядовито заметил: — Очень глупо вот так слепо надеяться на случай.       Затем он порывисто вскочил на ноги и исчез за дверью своей спальни, снова оставив Кристину в одиночестве тяготиться своими переживаниями.       Впрочем, десяти минут ему хватило, чтобы прийти в себя от нанесенной ему обиды. Кристина еще будет принадлежать ему. И душой, и… Она не захочет с ним расстаться, он все для этого сделает. А она может сколько угодно надеяться, что мановением волшебной палочки вернется в прошлое, это все пустое…       Почти с ужасом Кристина следила за всеми передвижениями Эрика. Как он вышел из комнаты, оправляя на себе одежду, как грациозно, с щеголеватым видом, прошествовал до нее, и как опустился рядом на диван, закинув ногу на ногу. — Кристина, умоляю, позвольте сделать вам подарок и проявить гостеприимство. Той комнатой все равно давно следовало заняться. И я буду только рад, если это все будет не зря, не просто так, а в первую очередь для вас, независимо от того, сколько вы пробудете в этом времени. Позвольте, доставьте мне радость, я так давно ни о ком не заботился.       И эта последняя его фраза, исполненная такой напряженной надежды, решила все. Кристина попросту больше не нашла в себе сил противиться его вкрадчивым уговорам, и позволила ему усадить ее рядом с собой за рабочий стол перед экраном компьютера. Сгорая от мучительного стыда, она отвечала на все вопросы мужчины, помогая ему подобрать вещи и мебель в комнату, где она жила, на ее вкус. Она не долго удивлялась тому, что в этом времени товары можно покупать в интернет-магазине, через маленький электронный экран, и оплачивать картой, очень быстро ее унесло вихрем переживаний в квартирку по улице Нотр-Дам де Виктуар, где жила матушка Валериус. Кристина представляла себе, как журила бы ее эта добрая женщина, узнай она, что ее приемная дочь согласилась принимать такие дорогие подарки от мужчины, да притом малознакомого! Она бы с постели встать не смогла от расстройства.       Тем не менее, Эрик заказал для нее целое море вещей, большую часть из которых она даже не называла, рассудив, что и без них сможет обойтись, но мужчина нашел в сети фотографии интерьеров 1880-х годов и стал ориентироваться на них, быстро смекнув, что особой помощи от Кристины не дождется. Так девушка и сидела, закусив нижнюю губу, и пожалуй, излишне нервно отвечая на прямые вопросы Эрика касательно цвета штор, формы настольной лампы, резьбы на раме зеркала и прочего.       Эта пытка закончилась только ближе к полуночи, когда все мыслимые и немыслимые предметы с фотографий были найдены, отобраны и заказаны, и когда Эрик, наконец, обратил внимание на совсем сникшую Кристину.       Она поднялась на ноги и робким привидением стояла подле него, дожидаясь разрешения удалиться к себе. — Дорогая моя, вы устали, — задумчиво сказал он, откинувшись на спинку стула. — Вам нужно как следует выспаться, завтра у нас обоих будет насыщенный день.       На словах «у нас обоих», бескровные губы Эрика изогнулись в неком подобии улыбки, а золотистые глаза сверкнули, как Кристине показалось, мыслью о приятных часах в ее компании — так на нее смотрел тот, другой Эрик, когда она обещала посидеть с ним в гостиной, поужинать или отправиться на прогулку в Булонский лес. Но ведь не может же он вот так за несколько дней?.. Они ведь толком и не знакомы…       В чистой девичьей груди шевельнулся липкий страх, и Кристина было отступила на шаг назад к дверям, бессознательно подчиняясь своему инстинкту самосохранения.       Но Эрик выглядел таким довольным, таким радостным… Видеть таким его было в миллион раз приятнее, чем печальным, до слез огорченным, убитым и раздавленным. И как много он сделал для нее… Пускай она не просила, но он изо всех сил старался помочь ей, сделать ее жизнь здесь приятной. С какой трогательной заботой он возился с ней, а как был счастлив, когда она согласилась поехать с ним в театр. Он говорил, что привык проводить все праздники в одиночестве…       Кристина протянула ему свои руки, но прежде, чем Эрик успел взять ее ладони в свои, она смело шагнула к нему и порывисто обняла за шею, не совсем понимая, что делает, но хорошо осознавая для чего — Эрик заслуживает дружеского тепла и участия. — Спасибо вам за все, — шепнула она, чувствуя, как тело мужчины напрягается под ее руками, как его бьет мелкая дрожь. — Спасибо. Вы не должны… Но делаете все это для меня. Я очень благодарна вам. Доброй ночи!       И прежде, чем совершенно растерянный и убитый этой нежностью Эрик успел ответить, Кристина упорхнула в свою комнату.       А Эрик остался сидеть за рабочим столом, схватившись обеими руками за сердце, которое колотилось о его ребра так, что казалось вот-вот откажет. Оно так жалобно ныло и так радостно трепыхалось, что он был почти уверен, что его наконец решил добить сердечный приступ, прекратить его земные мучения. Но это был не приступ… Это была Кристина. Коварная. Коварная обольстительница! Прекрасная принцесса Грёза, северная фея, навсегда укравшая его покой и, похоже, сон.       Кристина сидела за столом в своей комнате, глядя на свое бледное, осунувшееся отражение через небольшое прямоугольное зеркало в простой деревянной раме, которое Эрик поставил специально для нее, чтобы она могла заниматься своим туалетом совсем как у себя, дома. Рядом стоял импровизированный набор туалетных принадлежностей — керамическая миска, небольшой кувшин для привычного Кристине умывания, расческа, купленная Эриком в супермаркете. Он постарался обустроить для нее все, хоть немного воссоздать для нее ее родное время, пускай и несколько неуклюже. Кристина ценила это, была благодарна мужчине до глубины души. А этим утром чувствовала особую болезненную нежность и чувство вины перед Эриком.       Вчера вечером она убежала, оставив его в растрепанных чувствах — его шокированный, полный неверия взгляд снился ей каждую секунду этой ночи. Наверное, сам он не спал всю ночь. Бедняжка…       Собрав волосы в изящную простую прическу, Кристина похлопала себя по щекам, надеясь, что это немного приведет ее в чувства и придаст ей энергии, но увы…       На кухне она столкнулась с Эриком, который выглядел почти таким же сонным и потерянным, как и она сама. Под его и без того запавшими глазами залегли глубокие тени, а голые надбровные дуги были нахмурены, как если бы Эрик злился или мучился сильной головной болью. Нарезая овощи к завтраку, мужчина что-то ворчал себе под нос.       Кристине стало стыдно — она сама спала почти спокойно, чашка горячего чая вполне привела бы ее в чувства. Но Эрик…       Когда он ее заметил, его безобразное лицо тут же расслабилось, а бледные тонкие губы вытянулись в почти по-детски радостной улыбке. — Вы уже проснулись… Дитя мое, вам следовало выспаться как следует. Помните? Сегодня вы всецело принадлежите мне и моему вниманию. Я покажу вам мой мир, мою жизнь, и поухаживаю за вами. Устрою вам праздник. Ах, что я такое говорю… Я вас пугаю. Все это неважно, садитесь скорее за стол, я вас накормлю завтраком, вы, верно, голодны. — Как вам спалось, Эрик? — спросила Кристина с величайшим в мире вниманием, тихонько присаживаясь на краешек стула.       Мужчина отвернулся к плите, явно избегая участливого взгляда своей гостьи. — Не стоит беспокоиться, Эрик прекрасно себя чувствует, — тихо отозвался он. — Вы выглядите измученным. — Горе от ума, только и всего, — довольно резко ответил он, ежась под добрым взглядом Кристины.       Немного помолчав, он добавил, испугавшись, что своей грубостью и резкостью может обидеть свою северную-фею: — Эрик размышлял над объятиями, которые подарила ему Кристина. Это было так приятно, так…       Он обернулся к ней со всем своим неистовством, не умея скрыть обожание во взгляде. И тут Кристина впервые осознала в насколько опасной ситуации она оказалась, в, может быть, даже более опасной, чем там, в своем времени, ведь здесь она полностью беззащитна перед внешним миром, здесь она полностью зависит от Эрика. От мужчины, который казалось бы, живет среди обычных людей, живет, как эти самые обычные люди, но чувства и действия которого ей непонятны. То, как он подобрал ее на улице, как котенка, приютил у себя, каждый день всячески развлекал, осыпал ее щедрыми подарками, хоть она и умоляла его остановиться. Все это явно вело к чему-то нехорошему… Но как же он на нее смотрел… Как смущался и краснел от ее участия к нему. Как она может быть резкой с ним, когда он, по всей видимости, тяжело страдал от недостатка человеческого к нему отношения, тепла, заботы? — Вы не спали из-за объятий, мой друг? — осторожно спросила она, вновь поднимаясь на ноги. — Не стоит так волноваться, объятия это просто…       Она снова обняла его, прижавшись ухом к его костлявой груди, где гулко колотилось о ребра его измученное сердце. На сей раз, Эрик ответил ей — Кристина почувствовала, как сомкнулись за ее спиной его сильные руки, как жадно он прижал ее к себе. — Простите меня, простите… Я так давно никого не обнимал, — прошептал он. — Все хорошо, видите, — подрагивая от волнения, шепнула в ответ Кристина.       Она почувствовала, как Эрик глубоко втянул воздух где-то рядом с ее макушкой, как выдохнул, провел рукой вверх по ее спине, а потом ослабил свою мертвую хватку. — Садитесь, наконец, завтракать, — потребовал он, моментально возвращаясь к своему привычному состоянию — ворчливому и взыскательному. — Я хочу прогуляться с вами по моему прекрасному Петербургу, показать вам его красоты прежде, чем вечером мы поедем в Оперу. Ваше общество… Это настоящий подарок.       Эрик с трудом мог усидеть на одном месте, сосредоточиться на одной мысли. Кристина — ангел небесный. Она согласилась составить ему компанию в праздник, избавить его от всепоглощающего одиночества. Она обнимала его!       Эрик прекрасно помнил каждый свой «праздник», каждую дату, которую принято проводить в кругу семьи, близких людей, и каждую из которых он встречал в жалком одиночестве, пытаясь скрасить его фильмами, книгами, походами в театр — создать хоть какую-то видимость радости. А теперь ему не придется убеждать себя, что он счастлив, не придется прятаться от отчаяния за бурной деятельностью. Теперь он будет с девушкой своей мечты, которая и сама тянется к нему. Пройдет время, и она точно ответит ему взаимностью.       Это утро выдалось крайне морозным, и Кристина слабо представляла как Эрик собирается водить ее весь день по городу, когда вихрь снежинок так нещадно колит щеки, а кусачий ветер проникает до самых костей. Она мерзла даже в огромной тяжелой мужской дубленке, в которую ее заботливо закутал Эрик, немилосердно заявивший, что нет ничего красивее петербургской зимы, и ничто не испортит им этот чудесный день.       Но Эрика было уже не остановить и не успокоить. Он весь был объят страстным желанием провести Кристину маршрутом, который он запланировал. Почему-то этот план казался ему идеальным в его картине мира, и к его осуществлению он относился с поистине странным суеверием. Во всяком случае, Кристина сочла, что ради ее же собственного блага будет лучше не спросить и не противиться, в конце концов, она уже очень многим обязана Эрику. Поэтому она позволила ему самому одеть ее в дубленку, и даже стойко вынесла, когда он закутывал ее в колючий пуховый платок. Помимо признательности… Ей и самой хотелось посмотреть Петербург, пусть и не тот самый о котором она так много слышала и читала. От того самого дореволюционного Петербурга, по словам Эрика, осталась одна память, и то, очерненная. — Долго думал, и решил, что лучше не шокировать вас так сразу нашим подземным транспортом. Да и сам его на дух не переношу, — признался Эрик, когда они вышли на улицу и почему-то тут же остановились у дверей парадной. — Поэтому я закажу такси, и мы с вами доберемся до центра на машине. Да-да, моя дорогая, на том самом железном чудовище, которое вас так все время пугает. Ничего страшного, в отличие от лошади машина вас не укусит. — А куда мы поедем? — опасливо поинтересовалась Кристина, ежась под любопытными взглядами прохожих.       И было из-за чего любопытствовать, картина открывалась престраннейшая: крохотная девушка, закутанная в шар верхней одежды, и рядом с ней высокий худощавый мужчина, весьма свирепого вида. Словом, было на что поглазеть. — Поедем в центр города, а оттуда пешком. Больше вам, маленькая Пандора, Эрик ничего не скажет. Пусть каждое событие будет для вас сюрпризом, — напыщенно ответил мужчина, подбоченясь.       Через пять минут на их тихую улочку завернуло железное чудище, и Кристина, стоявшая к дороге ближе, невольно попятилась назад, объятая ужасом. Ее остановило внезапное столкновение спиной с Эриком, который, судя по всему, только этого и ждал. Его руки властно опустились на ее плечи и на мгновение прижали девушку к груди. — Ну куда вы, проказница? Никак хотите сбежать? Я вас так просто не отпущу.       И прежде, чем Кристина успела испугаться, он спустил руки вниз, одной он перехватил ее запястье и повел к машине.       Вблизи машина действительно оказалась безобидной, но Кристина все равно осталась при своей стойкой к нему неприязни — уж больно неэстетичным казался этот кусок железа, слишком он не вписывался в ее понятие «прекрасного».       Эрик открыл перед ней дверцу, жестом пригласил сесть, и поскольку Кристина с трудом передвигалась в своем причудливом наряде, подал ей руку и помог забраться в салон. Поздороваться с водителем девушка не сумела — постеснялась произнести те пару слов, которым научил ее Эрик накануне, и сильно расстроилась своей боязливости и нерешительности.       Поездка Кристину тоже не слишком обрадовала — находиться в потоке таких же железных монстров было очень страшно. Некоторые проезжали до крайности близко, и казалось, в любой момент могут ударить их машину, некоторые ехали слишком быстро. Даэ жмурилась от страха, и несколько раз даже хватала Эрика за плечо. Тогда мужчина легонько хлопал ее по ладони, облаченной в перчатку, как бы прося ее потерпеть.       Но когда машина выехала из их тихого района, Кристина вдруг переменилась, с живейшим любопытством прижалась к стеклу и стала рассматривать потрясающей красоты здания, встречающиеся на пути памятники, фонтаны.       Смущаясь водителя и его взгляда, который она временами ловила в отражении зеркала, Кристина все же спрашивала Эрика об увиденном — тихонько, по-французски. А Эрик отвечал едва ли не мурлыча от удовольствия — наверное, впервые в жизни кто-то интересовался его широкими познаниями. В душе он оставался самовлюбленным и самолюбивым ребенком, который не упускал возможности покичиться перед окружающими своими талантами.       И наконец… Машина остановилась на широкой улице, Кристине не терпелось поскорее выйти на свежий воздух — от качки ей сделалось дурно. Но Эрик задержался, расплачиваясь с водителем и обмениваясь с ним какими-то фразами.       Несколько невыносимых минут ожидания, и свежий холодный воздух ударил в лицо Кристине — Эрик открыл для нее дверь и снова предложил свою руку, на которую девушка с радостью оперлась, пока пыталась выбраться из автомобиля, а это оказалось не так-то просто. — Как вы себя чувствуете? Правда же, машина совсем не страшная. Хотя, водителю стоило повесить ароматизатор в салоне, но это уж… А теперь обратите внимание, мы сейчас с вами на Садовой улице, впереди нас ждет Невский проспект. А слева — Гостиный двор архитектора Жана Батиста Валлен-Деламота.       Кристина подняла глаза на великолепное в своем блеске здание — крытую галерею в желто-белых цветах. В глубине галереи, за высокими стеклами, сверху донизу расписанными различными названиями, сквозной анфиладой располагались торговые ряды. Чем именно торговали, разглядеть было невозможно, слишком далеко они с Эриком стояли, и зрение у Кристины оставляло желать лучшего… — В ваше время, здесь торговали преимущественно галантереей. Сейчас тут много всякой всячины, в том числе и ненужного хлама. Я сюда редко заглядываю, только разве по старой памяти, за открытками. Идемте, — как будто отвечая мыслям девушки, заметил Эрик.       Он обошел ее сзади и бережно взял под руку, как если бы они были семейной парой и вышли бы на совместную воскресную прогулку. Кристину при этой мысли охватила дрожь смущения и какое-то странное тепло, которое она постаралась отогнать сразу же. — Чтобы вы не потерялись в толпе, — объяснил Эрик, смущенно откашлявшись и поправив свободной рукой шарф у лица. — В прочем, толпы сейчас нет и не будет. Утром тридцать первого декабря все режут салаты дома. — А вы салаты не любите, значит? — поинтересовалась девушка, лукаво улыбаясь. — Просто мы с вами будем есть салаты в ресторане. Но цыц! Ни слова больше, иначе вы выведаете у Эрика все секреты, маленькая шпионка. Знаете же, что я не могу устоять, когда вы начинаете меня расспрашивать. — Эрик, а расскажите о своей работе. Вы говорили, вы композитор? — Опять расспросы, — в шутливо-сердитом тоне отозвался мужчина. — Сегодня вы увидите мое место работы. А в январе, когда закончится мой отпуск, я буду брать вас с собой, чтобы вы не скучали в одиночестве, и вдохновляли меня на подвиги.       Прогулочным шагом они свернули на Невский проспект, и Эрик устроил Кристине настоящую экскурсию — живую и увлекательную. Он рассказывал о том, что было с тем или иным сооружением в 1880х — годах, принадлежащих Кристине, и разбавлял свой рассказ повествованием о том, какие процессы происходят в зданиях сейчас, что там расположено, кому принадлежит. Как оказалось, очень многое в Петербурге построено иностранными зодчими — итальянцами, французами. Это объясняло европейский стиль города.       А еще Петербург очень напоминал Кристине Париж, к которому она успела привязаться за годы жизни в нем. Она словно оказалась на знакомых улицах, и если не обращать внимание на проезжающие машины и одетых иначе людей, можно было бы вообразить, что она в своем времени, тем более, что Эрик с его манерами, обходительностью, элегантностью, это впечатление усиливал. — Черт бы вас побрал! — тут же выругался мужчина, стоило Кристине мысленно похвалить его.       Эта реплика была обращена к каким-то двум молодым людям, перегородившим им дорогу напротив Базилики Святой Екатерины, где Кристина с Эриком остановились, чтобы полюбоваться католическим храмом, а заодно и уличной выставкой живописи.       Что именно говорили эти молодые люди, Кристина не знала — по-русски она не понимала ничегошеньки. Но по сердитому тону Эрика, и по его убийственному взгляду, она поняла, что речь идет не о самых приятных вещах. А когда один из парней решил взять Даэ за запястье, Эрик дернул Кристину на себя что есть силы, и заслонив ее собой, замахнулся на юношу.       Молодых людей как ветром сдуло, а Эрик яростно расхохотался, так что проходящие мимо женщины с ужасом обернулись на него. — Что им было нужно? — испуганно спросила Кристина, хватаясь за руку своего защитника и экскурсовода. — Хотели, чтобы мы попробовали их чай. И прежде, чем вы спросите, почему мы не пошли пробовать их гадость, я отвечу, что это мошенники, и продают они сено, а не чай. — Я не настолько наивна, сударь, — отозвалась Кристина, заправив белокурый локон под платок. — В Париже тоже полно жуликов, от некоторых так просто не отделаться, и лучше заранее знать, какие места обходить, если идешь одна, без сопровождающего. Когда эти молодые люди схватили меня за руку, я поняла, что они не простые продавцы. — Я восхищен вашей стойкостью. Кажется, вы становитесь смелее. Если так пойдет и дальше, думаю, домой мы сможем вернуться на метро, — сказал Эрик, и в его словах Кристина услышала улыбку. — Казанский собор, Кристина, был возведен по проекту Воронихина Андрея Никифоровича в 1811 году, еще до вашего рождения. А прежде, на этом самом месте находилась церковь Рождества Богородицы, — рассказывал Эрик, когда они перешли на другую сторону проспекта и двинулись по набережной канала Грибоедова (Эрик собирался показать Кристине одно удивительное место). — А эта церковь была похожа на Казанский собор или?.. — спросила Даэ, с замиранием сердца рассматривая величественную красоту храма, казалось, стремительно уносящегося ввысь, до самых небес. — О нет, та церковь скорее напоминала Петропавловский собор. Мы еще доберемся до него, в другой день. А пока идемте, впереди нас ждут львы*. — Мы не зайдем внутрь? — Кристина рассеяно замерла на месте, не позволяя Эрику увлечь ее дальше. — Вы хотите зайти? — Я никогда не видела православный храм внутри, мне было бы интересно посмотреть, если это возможно.       И Эрик повел ее смотреть собор изнутри, наслаждаясь ее компанией, ее умными вопросами, живым интересом, сверкавшим в ее глазах. Ожившая сказка. Раньше он и мечтать не смел, что будет вот так гулять с девушкой, делиться своими знаниями, а она будет действительно его слушать, держаться за его руку, искренне восхищаться красотой мира. Таких девушек просто не существует — так он думал до того, как к нему попал ангел из другого времени.       А Кристина, в полумраке храма, действительно казалась ангелом. Закутанная в платок, в его советскую дубленку, она опасливо, но с интересом рассматривала гранитные монолитные колонны, делящие внутреннюю часть собора на три коридора — нефа, потолок, украшенный имитирующими живопись розетками в виде стилизованного цветка, мозаичный пол собора, выложенный серым и розовым карельским мрамором. В воздухе витал аромат воска и ладана, и в этом пьянящем дурмане Эрик влюблялся в Кристину все сильнее и сильнее.       После посещения Казанского собора они некоторое время шли в тишине — Кристина думала о чем-то своем, а Эрик не смел тревожить ее мыслей, и только когда они дошли до Банковского моста, мужчина возобновил свой рассказ о городе, его жителях, его бедах и радостях. Так они прогулялись до Сенной площади, где Эрик внезапно для Кристины переключился на литературу, и начал рассказывать о литературной жизни Петербурга, особенно часто он касался творчества некоего Достоевского, с которым Даэ не была знакома, но зато интерес ее был самым искренним.       Прогулявшись по замерзшему Юсуповскому саду, посмотрев на обледенелый пруд, они вышли обратно в город и Эрик повел Кристину в кафе пообедать, а заодно и отогреться. В запасе у них оставалось не так много времени, а он хотел еще успеть показать девушке место своей работы, после чего увести в ложу, которую он выкупил на этот вечер только для них двоих — дать Кристине отдохнуть, освоиться, поговорить с ним в интимном полумраке Оперного театра.       В кафе Кристине понравилось. Она с аппетитом съела несколько булочек и выпила две чашки травяного чая с цветочным медом. Впрочем, Эрик не был до конца уверен, так уж ей понравилась выпечка и пирожные с чаем, или следствием было благотворное влияние долгой пешей прогулки. Сам он мало что и кого замечал вокруг, не отводя восхищенного взгляда от разрумянившейся в тепле девушки. — Вы ничего не едите, — улыбаясь с легким укором, шепнула Кристина.       Эрику ничего не оставалось, как подчиниться ей. И он почитал себя самым счастливым человеком на всем белом свете.       День действительно выдался дивным, но когда Эрик вышел из кафе, ведя под руку разморенную теплом и едой Кристину, он, к своему вящему неудовольствию, обнаружил, что на улицах начали появляться чересчур «веселые» господа. Некоторые из них казались безобидно-веселыми, а некоторые…       Возле Сенной площади, куда они снова вернулись, собралось много всякого сброда. За себя Эрик не беспокоился — война, а затем все то, чем он занимался после войны до начала работы в театре, наделили его такими навыками и такими отвратительными талантами, что побеспокоиться следовало бы тем, кто собирался сунуться к нему. Но вот Кристина… Бедняжка могла слишком перепугаться.       Мужчина украдкой глянул на девушку сверху вниз — испуганной девушка не выглядела. Пожалуй, ей было не по себе, она забавно нахохлилась в этой огромной дубленке, но взгляд ее выражал решительность и настороженность, как у кошки. — Я хотел прогуляться с вами до театра, времени до спектакля еще очень прилично. Но портить вечер эдакой картинкой… — он поморщился, скривив в отвращении лицо. — Помилуйте, — сильно спокойней ответила Даэ, — по-вашему, я никогда не видела пьяных? Никогда с ними не сталкивалась? Я работаю в театре. Вы не хуже меня должны представлять как часто пьют артисты, музыканты, и все те, кто ответственен за зрительские симпатии. К тому же, в гримуборные артисток часто настырно ломятся поклонники… И ломятся не с пустыми руками, а с букетами, с бутылками шампанского и вин, надеясь снискать расположение… Словом, — Кристина смущенно откашлялась, — не понимаю, почему вы полагаете меня кисейной барышней. Я простая девушка. Отец мой был крестьянином. Вместе мы через многое прошли.       Эрик слушал девушку, полностью обратившись в слух, а потом, хитро ухмыльнувшись, ответил: — Что ж, желание леди для меня закон.       И, подхватив Кристину под руку, бодрым шагом повел ее по направлению к театру. Путь их пролегал по Сенному мосту, а дальше вдоль набережной канала Грибоедова — хотелось дать девушке насладиться живописностью города.       Несмотря на то, что Кристина казалась изрядно утомленной морозом, прогулкой и обилием впечатлений, Эрик повел ее смотреть Никольский сад, разбитый в десяти минутах ходьбы от Мариинки, между набережной Крюкова канала, набережной канала Грибоедова, проспектом Римского-Корсакова и Никольским переулком. Заваленные пушистым снегом аллеи, пролегающие возле Никольского морского собора — восхитили девушку, как и сам храм, и, как и в случае с Казанским собором, придали этому праздничному дню оттенок особой набожности, правильности происходящего.       К театру свою спутницу Эрик подвел со стороны служебного входа, потому что собирался показать Кристине место, где он проводил половину своей жизни, а значит служебную часть. — Держитесь меня, и все будет хорошо, — сказал он, и на его губах заиграла едва заметная ухмылка, стоило ему почувствовать, как Кристина теснее жмется к его боку и крепче хватается за его локоть.       Театр встретил Кристину сладким теплом, окутавшим ее, словно облачко, после жгучего мороза северного города. Эрик, такой большой и грозный на вид, вселял чувство безопасности и доверия. И в этом тепле, в этой компании, она вновь почувствовала себя разомлевшей, немножко сонной и радостной.       Сразу же возле входа располагался охранный пункт с двумя турникетами. За деревянной, весьма и весьма несовременной конторкой, сидел, нахмурившись и скрестив мясистые руки на большой, как у женщины, груди, Никита Иваныч — охранник, примерно того же возраста, что и Эрик. Он был человеком простым, ничем высоким не интересующимся, о духовном не помышляющим, в искусстве, а тем более в музыке, не разбирающимся. Он был из тех, кто по вечерам, после особенно скверного дня, заходит в разнообразные группы в Вконтакте и, пользуясь своим «экспертным» мнением, устраивают скандалы под записями об именитых, всемирно признанных художниках, музыкантах, ругаются на тему политики и религии. Сам Эрик не раз и не два слушал его подробные рассуждения и мерзкий гогот о том, что Малевич и Кандинский «мазилы», что ребенок нарисует лучше, и что «Филип Гласс — никому неизвестный бездарь — то ли дело Чайковский». И все равно что-то всегда заставляло Эрика ненадолго задержаться возле этого несчастного дилетанта и даже обменяться с ним парой реплик. Это что-то было одиночеством, связывающим и того, и другого. Никита Иваныч был охотником до юбок, но безнадежным и жалким. Эрик относился к женщинам уважительно, как истинный джентльмен, не позволял себе лишнего, ни за кем не увивался, зная наверняка, что никакое отчаяние не заставит его ухаживать за всеми подряд. Никита Иваныч кидался на каждую, и всегда неизменно его жестко и грубо отшивали. Это его не огорчало, он продолжал свои попытки. И все же одиночество их объединяло, и только это неизменно задерживало Эрика на входе из раза в раз.       Но сегодня был поистине особый день — Эрик не планировал задерживаться, более того, когда Никита Иваныч заголосил: «Ба! Какие люди! Не ожидал тебя сегодня здесь увидеть», Эрик сочувственно ему улыбнулся. Внутри, конечно, поморщился от отвращения, но тут же пожалел беднягу — тот ведь согласился провести праздник в эдаком гадком месте, а все почему — потому что был один: дома его никто не ждал, только его протертый диван, холодильник с купленным в магазине оливье и тремя банками пива, и старенький телик, показывающий только бесплатные каналы с новогодним огоньком. А Эрик больше один не был… Да, с ним была его прелестная Кристина, и для него это будет по-настоящему счастливый праздник.       Маленькие блестящие поросячьи глазки, посаженные на круглом лице Никиты Иваныча под светлыми, почти прозрачными бровями, не встретив привычной понимающей усмешки товарища по несчастью, напряженно забегали по всей мрачной фигуре «несчастного уродца» (как он за глаза называл Эрика) в поиске объяснений.       Объяснение робко жалось к боку Эрика и переводило любопытный взгляд с одного мужчины на другого, дожидаясь развязки. — Я сегодня с гостьей, — вальяжно бросил Эрик, не особо стараясь скрыть злобную насмешку в голосе. — Хочу показать барышне экскурсию перед вечерним спектаклем. — Ого-го, значит, кто-то не терял времени зря, — тут же оживился Никита Иваныч, разглядывая порозовевшую от смущения Кристину. — И где же ты подцепил такую малышку?       Его мерзкий разнузданный тон, жадный свинячий взгляд оскорбил Эрика, и заставил насторожиться Кристину, которая особым женским инстинктом ощутила неладное. — Где нашел, там больше нет, — резко отозвался мужчина, властным жестом подтолкнув Кристину к турникету. — Очень жаль, — покачал круглой головой охранник, садясь обратно за конторку.       Он нажал пару кнопок, и на турникете высветилась зеленая стрелочка, Эрик со всей присущей ему галантностью помог Кристине пройти, а затем с поспешностью прошел сам, не желая дольше подвергать свою спутницу этому оскорблению.       До самого гардероба Эрик сохранял молчание, которое отдавалось напряжением Кристине. Он сильно сжимал ее руку и буквально волок через весь коридор, она едва поспевала за его размашистыми шагами, но спросить об этом не решилась.       И только сдав в гардероб их верхнюю одежду, Эрик несколько расслабился — взгляд его подобрел, насколько это было возможно различить на его нечеловеческом лице. — Теперь идемте, я проведу Вас в мой кабинет, там можно немного отсидеться. — Месье, — Кристина мягко тронула его запястье, даже не подозревая, какой табун мурашек пробежался по его телу, — вы мне так и не сказали, какую должность вы занимаете в театре. — А сами вы как думаете? — мужчина хитро улыбнулся, обнажив чуть заостренные резцы. — Предупреждаю, за каждую неправильную попытку я буду загадывать какое-нибудь ужасающее желание.       Прозвучало это так жутко, что Кристина, зная характер Эрика, на секунду действительно ему поверила. Но тут же упрекнула себя в своей наивности, когда мужчина расхохотался. — Дитя мое, если вы будете всего так пугаться, ваше сердечко не выдержит, честное слово. Разве вы боитесь меня? — его веселость и шутливый тот внезапно сменились строгостью, которая тоже оказалась напускной, потому что он снова рассмеялся.       Кристина впервые видела Эрика таким веселым, и, глядя на то, как этот несчастный во все времена человек радуется, она радовалась тоже. — Я дирижер, — таинственно шепнул он.       Кабинет Эрика Кристине понравился — он был просторным, с высокими окнами, дающими много воздуха темному, заставленному всякой всячиной помещению. Такого бардака Даэ не видела даже в архивах роскошного дворца Гарнье, а там всегда было пыльно и все завалено бумагами. Но при этом мир Эрика являл собой уютный, обжитый рабочий уголок, где можно было как отдохнуть в свободное время, так и поработать за большим резным столом. А если эти два занятия изрядно надоели, всегда можно попробовать занять себя разбором всячины, которую Эрик тащил к себе, как сорока. Среди его сокровищ были и старинные книги, и ноты, и какие-то архивные записи, заметки из газет. За пальмой, вымахавшей чуть ли не до самого потолка, обнаружилась китайская ваза из тончайшего фарфора. Был там и пустой аквариум без рыб, без воды, с одним только с засохшим кораллом.       Кристина, глядя на черное небо за запотевшим окном, испещренное миллионами городских огней, на вновь начавшийся снегопад, зябко поежилась, с удовольствием ощущая контраст между холодной и темной улицей, и уютным теплым помещением. — Какой вам чай заварить, мадемуазель? — тихо-тихо спросил Эрик, будто бы боясь нарушить ту нежную тишину, что воцарилась между ними.       Кристина, приобняв себя за плечи, обернулась на его голос. Эрик замер в ожидании ее ответа, и вид у него был такой трогательный, такой по-детски взволнованный, что Даэ не удержалась от ласковой улыбки. — Буду тот же, что и вы.       Экскурсию по театру было решено перенести на другой, более спокойный день, и Кристина с ощутимым облегчением устроилась в кресле напротив «хозяйского места» за столом. Она, осторожно пробуя губами обжигающий чай (наверное, такой же обжигающий, как душа хозяина кабинета), охотно поддержала беседу с Эриком, который был вне себя от счастья: с ним говорят, его слушают, он не один. Его отчаяние, оставившее глубокий выжженный след где-то на сердце, прекрасно чувствовалось. Но отчаяние это было не того отвратительного толка, от которого хочется держаться подальше. Это была болезненная рана, которую хотелось заполнить добрым словом, улыбкой, нежным жестом, чем Кристина с удовольствием занялась. Он сделал так много подарков ей… Так почему бы ей тоже не сделать ему подарок? Почему бы не позволить ему, хотя бы на один вечер, быть тем, кем он всегда мечтал быть?