Глупый, глупый тифлинг

У Гейла лёгкий нрав и тысячи тайн во взгляде. У Астариона приятная хрипотца в голосе и жестокие шутки. Тав не нравится ни одному из них, но Тав хочет обоих. Глупый, глупый тифлинг. Он может притвориться, что ему есть дело до их проблем. Кормить Астариона своей кровью, Гейла — артефактами, делать участливое лицо, проникновенно молчать в ответ на их исповеди. Обещать помощь. Говорить то, что они хотят услышать. Но правда всегда хуже красивой лжи. Шэдоухарт и весь ее домен обмана позавидовали бы, узнай они, что Тав ни слова правды этим двоим не сказал. «Да, я обожаю книги. Когда бывал в Глубоководье, целыми днями просиживал в библиотеке». «Да, мне нравится смотреть, как убивают гоблиншу в клетке. Запах крови бодрит лучше зелий лечения». Ложь, ложь, ложь… На третий или четвертый день Таву кажется, что враньё — его новый доспех: крепкий, добротный, способный поглотить любую атаку. А ещё — что игра не стоит свеч. Астарион так же холоден, Гейл — нейтрально вежлив. И, что совершенно немыслимо, между магом и плутом зарождается некое подобие дружбы. Они действительно любят читать эти дурацкие книги и обсуждать их весь вечер, любят хорошее вино и пустые разглагольствования о прелестях горячей ванны с травами. У каждого — привязанность, которая причиняет только боль. Они — городские до мозга костей. И Тав им совершенно, ни сколечки не нравится. Манеры у него никудышные, вкус к одежде и алкоголю — мещанский, да и смотрит он слишком го́лодно, даже тоскливо. Поэтому Тав меняет тактику. У него не слишком много времени на подобную чепуху: нужно спасти друида, разобраться с гоблинами и вытащить проклятую личинку. А ещё — следить, чтобы члены отряда не поубивали друг друга. После того, как прикончат самого Тава, конечно. Он делает все так, как ему хочется. На возмущенные вопли членов отряда только отмахивается — плевать. В Стигию эльфа с его обворожительными улыбочками и острыми клыками. В Флегет волшебника с его нейтралитетом. Лаэзель проникается к нему неким подобием уважения и даже предлагает переспать на вечеринке тифлингов. Тав лепечет что-то несуразное о том, что проблема не в ней, а в нем, да и вообще… Лаэзель соглашается без вопросов — конечно же, проблема в нем, о чем тут говорить? — и остаток вечера грубовато ищет внимания Уилла. Шэдоухарт, разомлевшая от кислого вина, затирает о путях, по которым они идут. Пути эти, мол, иногда расходились, но в будущем, кто знает, может они даже подружатся. Дружба, построенная на лжи. Как же! К Гейлу и Астариону Тав даже не подходит. Зачем? Тав нехотя признаётся самому себе, что ему стыдно. Неловко. Да, он все ещё хочет этих двоих — сильно, до зубного скрежета и зуда в рогах, хочет так, что порой не может уснуть. И Астарион, возможно, даже согласился бы на секс, только вот эльф любит обманывать других, но ненавидит, когда ему врут. А Тав преуспел в последнем слишком сильно. Гейлу же, кажется, нужна любовь. Тав разговаривает с Альфирой и, после нескольких кружек отвратного пойла, ему даже кажется, что он в нее влюблен. Затем он говорит с Зевлором, и подобное чувство его посещает снова. Проклятое заколдованное вино. Просыпается Тав поздно, на берегу реки. Разговорчивый скелет смотрит на него как-то странно, и, на мгновение поборов пелену похмелья, тифлинг ужасается. — Слууушай, — тянет он, едва разлепляя пересохшие губы. — А что ночью-то было? Разговорчивый скелет не очень разговорчив. Он, кажется, даже немного смущён. Колупает острым ногтем щеку и беззвучно шевелит губами. Тав не спешит. Песок прохладный и мягкий, да и в лежачем положении тошнит меньше. Только пить хочется невыносимо, даже сырая речная вода сгодится, но устойчивости к ядам у Тава нет, а Шэдоухарт не будет лечить его. Снова. — Господин рассказывал долго вчера о несчастьях и горестях жизни, о печали кхм… душевной, терзаниях плоти. А после он сетовал, почему я не тифлинг, ведь такому уму без рогов не годится влачить свое бремя безвременья… кхм… Продолжать? Тав зарывается лицом в песок и обещает себе умереть здесь, под гнетом невыносимого позора. — Какое жалкое зрелище, — брезгливо подмечает неоткуда взявшийся Астарион, и Тав зарывается в песок поглубже. Но вампир не уходит, а садится возле Тава на корточки и принимается стряхивать с него мелкие речные ракушки. — Наблюдать, как ты гоняешься за Шкрябом по всему лагерю, потому что тебе показалось, что в зубах у него бутылка, а не мячик… Я хотел вчера развлечься, дорогуша, и ты меня развлек. Спасибо, это было незабываемо. * Удивительно, но после той ночи Таву становится легче. Будто все, что ему нужно было — выговориться, пусть он не помнит этого. Да и личинка в мозгу начинает вести себя странно, обещает не невесть что, а мировое господство. Страх перед неизвестным связывает их всех невыносимо крепко. Пока Шэдоухарт блюёт кровью, Тав носит ей чистую воду; отгоняет Лаэзель от других и следит, чтобы воительница не перерезала им всем горло; обещает Астариону, что тот не умрет в этой глуши. Это опять ложь, но ложь правильная, нужная. После уже Астарион обещает Таву черти что, пока он мечется в лихорадке на лежанке. И наутро, когда все они живы, каждый смотрит на другого иными глазами. С уважением, благодарностью. Конфликты сглаживаются, дорога стелется под ноги, да и дышится так легко, спокойно… Пока они не находят подземелье аптекаря и эту проклятущую некромантскую книгу. Они хотят эту книгу. Оба. Вцепились в нее, словно дети малые, сверлят друг друга гневными взглядами. У Гейла искры из глаз сыпятся, Астарион скалит клыки и тихо порыкивает. И Тав вдруг понимает: вот оно, он должен выбрать. Быть с двоими ни за что не получится, все фантазии о применении хвоста на двух разгоряченных телах стоит спрятать себе же в задницу. Это злит Тава сильнее, чем стоило бы, но сейчас каждый из них готов за эту книгу глотку другому перегрызть. Гейл ищет новых знаний, Астариону же, кажется, нравится огромный драгоценный камень в обложке. Сыскать расположение любого из них так просто, стоит лишь… Тав вырывает из их рук книгу и открывает ее сам. А после жалеет, что на свет родился. Таким тупым. * Вой заползает в уши и царапает когтями череп. В горло протискивается смех, он щекочет гортань, топчется у основания языка. И шепот, чей-то безумный, пронизывающий каждую клеточку тела, приказывает выцарапать себе глаза. Тав пытается не слушать, до боли сцепливает пальцы, катается по полу в надежде вытрясти из головы нечто ужасное. Он чувствует кровь. Кровь на израненном теле, кровь во рту и на лице. А ещё — чьи-то руки. Они пытаются удержать его; осторожные, но цепкие, чьи они? Тав не помнит. Это неважно. Глаза. Глаза ему не нужны, они мешают, мешают, мешают видеть истину.  — Жадность — порок.  — Не соглашусь, но глупость — безусловно, — кто-то бьёт его по щекам — холодные, сильные руки. Астарион. Тав дёргается, больно бьётся рогами о каменный пол. Горло нестерпимо чешется изнутри, перед глазами все плывет, а пальцы с ободранными когтями кровоточат. Но шепот — исчез, противный визг — тоже.  — Я не лекарь, но кажется, он умирает, — говорит Астарион. Это определенно не так. Тав чувствует себя больным и слабым, но не на пороге смерти — точно. Рядом нет Шэдоухарт, которая бы излечила его молитвами, или Лаэзель, которая сразу бы обличила его браваду, вместо них — только боль и двое испуганных мужчин. Тав тихо постанывает, и глаза его спутников моментально расширяются от ужаса.  — Все тифлинги такие глупые или только ты? — шипит вампир, но его пальцы на щеке Тава мелко подрагивают. Его немного ведёт от вида крови, клыки удлиняются, и Таву невыносимо хочется, чтобы сперва Астарион приласкал его, а затем — укусил. Чтобы смешал во рту кровь Тава и Гейла, а затем передал ее каждому из них поцелуем.  — Твое любопытство похвально, но опрометчивость — губительна, — Гейл — сама вежливость и дотошность. Тава это заводит больше всего — высокопарные фразочки к месту и нет. — Зачем ты это сделал? Они… Поразительно, но они волнуются за него. Возможно, из корыстных мотивов, но голос Астариона на много тонов теплее, чем привычное «Опять ты», а Гейл больше не напоминает человека, который каждой вежливой фразой посылает в Преисподнюю. А еще — они чувствуют вину. Гейл — так точно. Потерял контроль и бдительность, накинулся на опасный магический артефакт посреди напичканного ловушками подземелья… Гора порубленных скелетов в гробнице — раз. Говорящее зеркало, которое пришлось разбить, только бы заткнулось — два. Книга с темной, отвратительно темной энергией — три. Гейл всегда был рассудительным магом, но кто он такой, чтобы устоять перед магическим артефактом, который так и просится?.. Его щеки — восхитительно алые в тусклом свете подземелья, а глаза, словно у нашкодившего котенка. Таким грех не воспользоваться.  — Я… я не хотел, чтобы вы пострадали. Вы мне очень дороги, оба. — стонет в полузабытии Тав, хватая ослабевшими пальцами край мантии Гейла, улыбаясь краешком губ притихшему Астариону. Удивительно, но они ему верят. Наверное, впервые.  — А я-то думал, почему ты на нас постоянно пялишься! — фыркает вампир и отворачивается. Гремят склянки в его рюкзаке — ищет зелья лечения для непутёвого предводителя.  — Это… занятно, — задумчиво выдает Гейл, но смотрит не на Тава, а в сторону книги, которая валяется в стороне. Смотрит настороженно и немного жадно, словно отвернись — и книга уползет вершить темные дела.  — Ты, значит, без ума от нас, — Астарион продолжает тарахтеть склянками, пока не находит нужный флакон. — Выпей.  — Не совсем так, — слабо возражает Тав. Ему нравится притворяться больным: льстит бережность, с которой вампир откупоривает зелье лечения. Нравится, как Астарион облизывается на тонкую струйку крови, вытекшую изо рта Тава; с каким замешательством за этим наблюдает Гейл. Тав залпом выпивает зелье, и, вместе с теплом, по его венам медленно ползет возбуждение. Ленивое, едва заметное, оно заставляет хвост нервно подергиваться, а уши — пылать. Тав чувствует себя мерзко и восхитительно одновременно — вот они, субъекты его мечтаний, стоят перед ним на коленях и взволнованно заглядывают в глаза. В его фантазиях все было немного иначе. Чаще на коленях стоял он. Он не спешит вставать, притворяется, что зелье подействовало слабо, и голова до сих пор кружится. Голова действительно кружится, но от чужих касаний и теплого дыхания. Близко, так невыносимо близко…  — Ты фантазировал об этом, не так ли? — хитро щурится Гейл. Наверное, у Тава на лице все написано: глаза горят (буквально и не только), а слюна скоро весь доспех закапает. — Представлял нас двоих, исполняющих твои желания.  — Кажется мне, что наоборот. Посмотри на него, такой покорный, — ухмылка Астариона — это жидкое серебро по венам. Невыносимо горячо и так, так… Тав захлёбывается воздухом от этих слов — правды, которую он не решился бы озвучить. В один момент становится нестерпимо. Касания — уверенная хватка цепких пальцев Астариона на предплечьях, ласковая, горячая ладонь Гейла на бедре; дыхание — сбитое, вразнобой; близость тел — стоит поддаться вперёд, и коснешься.  — Тебе нравится только подчиняться, или же…  — Второе, — шепчет Тав, и Астарион довольно хмыкает.  — Ты так долго добивался нашего расположения, и вот мы, перед тобой. И я не говорю, что нас нужно уговаривать, но… А, нет, именно это я и хочу сказать, — Астарион подаётся вперёд, его губы мажут по щеке Тава, дыхание обжигает ухо. — Я видел тебя несколько ночей назад. Точнее, слышал. Ты отошёл недостаточно далеко от лагеря, дорогуша, и твои стоны были даже слаще твоей крови. Поэтому, говори. Вампир отстраняется и встаёт с каменного пола. Идеальная осанка, идеальная прическа, только дыхание сбилось. Совсем немного. Таву хочется броситься на него и повалить на холодный пол, придавить лицом к шершавому камню, заломить за спиной руки, а затем… Магия. В его фантазиях Гейл всегда применяет магию. Парализующая ловушка или опутывающие чары — неважно. Несколько слов — и уже Тав припечатан к земле. Четыре руки снимают с него одежду — грубо, но медленно. Астарион кусает в артерию на бедре — больно, невыносимо жарко и так близко… Но прежде чем боль затопляет сознание Гейл целует его. Мягко, почти нежно. Язык у мага горячий и острый, щетина колется, волосы падают Таву на лицо…  — Э-электричество, — мямлит тифлинг и подтягивает колени к подбородку в жалкой попытке скрыть возбуждение. — Я представлял, как Гейл применяет на мне электричество. Не разряд, а так… несколько искр на губах, сосках, животе, на… хвосте.  — Это слишком небезопасно. Для магии нужен холодный ум, — чопорно отвечает Гейл, но по глазам видно, что идея ему нравится. Даже слишком.  — А что делаю я? Неужели просто смотрю?  — Н-нет… Дальше момента, когда Гейл пускает электричество по его телу, а вампир слизывает кровь с раны, Тав почти никогда не доходит. Ему хватает несколько коротких грубых движений на члене, чтобы кончить, и после мысли переносятся к моменту, когда они лежат все вместе, довольные и разомлевшие. Тав лениво перебирает волосы Гейла — мягкие, словно шелк, Астарион покусывает кончик его хвоста — так, из вредности. Их ноги переплетены, кожа липкая от пота и семени, а дыхание все никак не успокоится. Иногда Тав представляет, как они целуются — пресыщенно, почти целомудренно. В иных же случаях они засыпают сразу после, даже не обтеревшись. Гейл жарко дышит Таву в ухо, тифлинг прижимает к себе Астариона так крепко, что его белые волосы лезут в рот… Мирные, невинные фантазии. Тав открывает рот, чтобы сказать хоть что-то, но захлопывает его спустя несколько секунд — только зубы громко клацают. Ему становится тошно. Из-за оргазмов, которые он получал украдкой вдали от лагеря, закусив край куртки зубами, чтобы заглушить крики. Из-за вранья, которое он исторгал из себя день за днём ради такой нелепой цели. Из-за неловкости, которая пришла на место возбуждения и овладела ним целиком. Из-за взглядов Астариона и Гейла — заинтересованных, но интерес этот праздный, от скуки — не более. В конце концов из-за того, что это все же немного больше, чем просто секс, как он себе думал.  — Забейте, — наконец отвечает тифлинг. Он неуклюже поднимается и стряхивает с себя грязь. — Эта книга превратила мои мозги в кашу, вот я и… Фантазии в мозгу умирают одна за другой. Вот Астарион насаживается на его член — резко, до конца; хватает покрасневшими губами воздух, цепляется пальцами за рога Тава и выглядит словно снизошедшее с небес божество… Белая кожа на фоне темно-лиловой, поцелуй, который переходит в укус. Астарион двигается быстро, но ему этого мало, мало… Гейл сидит сбоку, вальяжно раскинувшись в широком кресле. Наблюдает. Ждёт. Вампир почти ложится на Тава, шире разводит бедра, шепчет окровавленными губами: «Подойди».  — Я пойду, — говорит Тав. Он выходит из комнаты на нетвердых ногах, ищет рычаг, чтобы открыть двери, но руки не слушаются — дрожат. Фантазия вспыхивает и оседает глубоко внутри — крошечные угольки, которые ни за что не собрать воедино. Вот Гейл связан по рукам и ногам. У Тава и Астариона острые зубы и хищные взгляды. Они медленно срезают одежду с волшебника, покрывают его кожу поцелуями и укусами, спускаются все ниже, ниже… Они сосут по очереди: Астарион — медленно, вылизывает ствол по всей длине, чертит языком узоры на уздечке, обхватывает губами головку; Тав — быстро и грубо, вбирая член до основания, создавая горлом вибрацию. Гейл освобождает руки, касается ослабевшими пальцами их волос, а затем хватает Тава за рога, Астариона — за растрёпанные пряди. «Старайтесь лучше, вот так», — говорит маг своим поучительным тоном. Его голос утихает, картинка — блекнет, пока не становится белым пустым полотном.  — Проклятие! — шипит Тав, когда защёлка не поддается. Сзади доносятся шаги — Астарион и Гейл не спешат догнать его, идут медленно, о чем-то переговариваясь. Волшебник держит в руках замотанную в какие-то тряпки книгу, вампир же тащит невесть откуда взявшийся подсвечник. Ночь холодная и снежная, ветер раз за разом воет и царапает стекла. Гейл сидит возле камина и читает какой-то манускрипт; на столике рядом стоит вино, но волшебник к нему даже не притронулся — он предельно сосредоточен, между бровями залегла упрямая складка. «Люблю, когда он такой, — тянет разомлевший от тепла Астарион. — Меньше занудства, больше доказательств, что наш Гейл — великий волшебник». «Да, великий и ужасный», — шепотом соглашается Тав и целует Астариона в висок, Гейл же только тихо фыркает. В такую погоду у них нет никаких дел. Несколько дней спокойствия среди месяцев жизненной кутерьмы, которая разводит их по разных городах и странах. Сейчас Гейл дочитает, неспешно выпьет вино и вернётся в постель, а после… Фантазия скукоживается; что-то внутри Тава разрывает ее в клочья и топчется на останках. Задвижка со скрипом поддается, и Тав вываливается в другую комнату. Ещё одни двери, лестница — и он на поверхности. Тифлинг хватает губами свежий воздух, и едва не падает. Солнечный свет, открытое пространство — этого слишком много после темного затхлого подземелья. Тав садится на землю и ждёт, пока головокружение не проходит. Его спутники не спешат выходить: наверняка роются в сундуках и ищут книги, которые можно забрать в лагерь. «Целую библиотеку там развели», — с раздражением думает Тав, но злость его почему-то сразу сходит на нет и сменяется странным теплом. Таву хочется сбежать, бросится в первый же портал и не показываться никому на глаза сотню лет, но он только расчищает себе немного места и устраивается поудобнее. Спустя несколько минут в дверях показываются его спутники. Лицо у Гейла перепачкано пылью, волосы растрепались, но глаза сверкают. У Астариона улыбка — довольная и донельзя коварная. Он машет в воздухе запечатанным свитком, который они нашли в одной из могил: «Давайте призовем это существо, чем бы оно не было. Будет весело!» Тав открывает рот, чтобы по-привычке солгать («да, давайте, люблю веселье, которое может закончиться смертью») или же сказать правду — по другой привычке («нет, оставьте свиток в покое, он может пригодится нам позже»), но только смотрит и улыбается. Ведь у Гейла лёгкий нрав и тысячи тайн во взгляде. У Астариона приятная хрипотца в голосе и жестокие шутки. Тав не нравится ни одному из них, но Тав, кажется, влюблен в обоих. Глупый, глупый тифлинг.