Глупый, глупый тифлинг

— Я отточил заклинание. — Что?.. — Тав сонно моргает. Язык ворочается во рту сухой старой тряпкой, перед глазами все плывет. Пить вчера то пойло, что они нашли у миконидов, было скверной идеей. Очень, очень скверной. Когда картинка перед глазами перестает дрожать, Тав видит Гейла. Одежда растрёпанная, на ней — нет, такого не может быть, это все обманчивый свет Подземья — несколько пропалин, волосы торчат в разные стороны, но не привычно красиво, а так, словно их расчесывала гарпия. Когтями. Гейл сидит на коленях и смотрит — глаза так и сверкают восторгом. — Так что ты сделал? — голос у Тава — воронье карканье. Нет, что всё-таки было в той бутилке, которую они распили после убийства двергаров? Уже не узнать. — Отточил заклинание. — И?.. Гейл, я же не разбираюсь в этом всём, зачем ты раз… Тав захлопывает рот — зубы лязгают, в голове вспыхивает боль, но это все неважно. По ладони Гейла вьются крошечные молнии, воздух вокруг гудит от напряжения. Ток струится по пальцам, ласкает ладонь, искры срываются вниз, словно бриллиантовые капли. Волшебник шепчет что-то, и электричество превращается в волну, а затем исчезает. Гейл выглядит восторженным и смущенным, самоуверенность борется в нем с чем-то ещё. — Я много думал над твоими словами там… в подземелье. Нет, не подумай, в исследовательских целях! А то, что было вчера… Я сказал, что это невозможно, магия слишком неуправляема, но… вот, — сверкающие нити молний окутывают кончик его указательного пальца. Тав на мгновение забывает, как дышать. Он завороженно тянется к молнии, но в последний момент одергивает руку. — А что было вчера? — осторожно спрашивает тифлинг. Догадки в его голове — одна неприятнее другой. Он напился и пел о том, как хочет трахнуть вампира и волшебника? Или того хуже… Как он их любит? Проклятье Преисподней! Гейл смущённо покашливает. — Уилл предложил играть на выпивание. — Тааак… — Тав не умеет пить. Совсем. Никак. Убивать он умеет, но не любит, поэтому после массовой резни ему всегда нужно выпить. Он, как всегда, ничего не помнит, но помнят все остальные. Тифлинг мысленно скрещивает когтистые пальцы и кивает Гейлу, чтобы тот продолжал. — После нескольких глотков Астарион сказал, что «вампир я или где» и потребовал крови. Ты, конечно же, согласился… И мы все пили напиток миконидов, а Астарион… кхм тебя. Это было… вульгарно, но и красиво, — Гейл прочищает горло, его всегда бодрый веселый голос стихает до шепота. — После оказалось, что он может читать твои мысли. Наверное, в напитке были споры миконидов, и они так странно повлияли… Всем было интересно послушать. Молчать Астарион не собирался, а приличных мыслей к тому часу у тебя не было. Он сделал из этого целое шоу, пока твои фантазии не коснулись его… Тав от досады пинает босой ногой какой-то камень. Камень оказывается живым, и с громкой бранью катится прочь. Это немного разряжает обстановку, но щеки у тифлинга все равно пылают. У Гейла, признаться, тоже. Волшебник во тьме почти не видит, поэтому держится поближе к Таву: тифлинг ощущает жар его смущения, горячее дыхание — слишком близко. Стоит обернуться, сделать шаг и… — Астарион сболтнул много лишнего? Гейл качает головой. Он садится на скалистый выступ и начинает причесывать пальцами волосы, будто не было никакого разговора, а отвечать на вопрос и вовсе необязательно. Таву мучительно хочется знать все, но он не торопит. Видеть Гейла таким — редкое удовольствие. Мягкое сияние ночесвета филигранной тенью ложится на потрепанную мантию мага, сверкает в волосах тысячей пылинок. Гейл сидит, окутанный синей дымкой, словно древнее божество; холодный свет обнажает его возраст — добавляет резкость морщинам на лбу и возле губ, тенями ложится под глаза. Тав впервые так остро чувствует свою юность. Гейл не старый, но прожил минимум на десять лет дольше, и Таву хочется знать, какими они были — эти годы. Он осторожно касается руки мага, шепчет: — Мне жаль, что я поставил тебя в неловкое положение вчера. Тебе, возможно, неприятен я и мои… чувства. Гейл улыбается. Как-то странно, немного натянуто, будто все, что он скажет дальше, будет ложью. Тав хватает воздух губами, ждет, но волшебник молчит. Шаги он слышит намного раньше, чем Гейл, поэтому когда Астарион вальяжно выходит из-за скалы, на ходу зубасто улыбаясь, тифлинг не удивлен. Он только обреченно вздыхает и прячет лицо в ладонях: разговаривать с двумя сразу — выше его сил. Сейчас бы не помешал Глубинный Ужас, который так любит гулять по этим тропам и опрокидывать все живое, но Подземье безмолвное и спокойное. — Как самочувствие, любовничек? — скалится Астарион. Сердце Тава пропускает удар. Есть ли что-то еще, что он не помнит или Гейл не рассказал? Боги и дьяволы, неужели они с эльфом вчера… Нет, нет, не может быть. Такое он бы точно запомнил. Тав поднимает взгляд на вампира, затем косится на Гейла, в котором от былого энтузиазма и следа не осталось. — Мы что, переспали? — выплевывет тифлинг. — Нет, но… — смеется Астарион. — Я вчера столько твоей крови выпил, что мы уже почти одно целое. Вот оно что. Вампир до сих пор пьян. Недавно он осушил целого медведя и вел себя очень, очень странно. Тав поменьше медведя будет, но его кровь… как бы сказать… сильнее. — Как дела с укрощением электричества? Готов опробовать на нашем предводителе? Астарион опирается на скалу, в сиянии ночесвета его фигура кажется черно-белым пятном: бледная кожа, темные рубашка и штаны, сверкающие в полутьме волосы. Только глаза — два ярких красных пятна. Еще одно божество, перед которым Тав готов упасть на колени. Или врезать ему посильнее. Они, значит, когда Тав уснул, истощенный алкоголем и потерей крови, обсуждали его фантазии, строили планы на них. Или же насмехались. Горячая волна стыда накрывает Тава с головой; кажется, даже рога покраснели от такого позора. Нет, он не из тех нежных фиалок, которые и обнаженной щиколотки смущаются, а при слове «секс» и вовсе в обморок падают. Астарион горланил на весь лагерь о его любимых позах и заветной фантазии о двойном проникновении — пускай. Но это — другое. Личное. — Разбужу остальных, пора уходить из этого места, — Тав сбегает, снова, но в этот раз ему не дают уйти. Две пары рук держат крепко: острые ногти на длинных холодных пальцах Астариона, всполохи молний под горячей кожей Гейла. — И без тебя встанут, дорогуша, — ухмыляется эльф, усиливая хватку. — Поговорим или сразу перейдем к тому этапу, где ты разрабатаваешь меня своим хвостом, попутно отсасывая Гейлу? Это грязно. Грубо. В фантазиях Тава все выглядит более… красиво. Но слова вылетают изо рта Астариона — крошечные звенящие шарики — прыгают по каменным сводам Подземья. От них становится так стыдно и хорошо… Если бы подобное сказал кто-то другой, в ином месте и в иное время, но нет, это Астарион. С его изящными манерами и оох… такими ледяными руками! Тав разрешает чужим пальцам гладить его поверх рубашки, но когда обнаженная кожа касается обнаженной кожи, становится невыносимо. Тифлинг шипит и отстраняется. Губы Гейла трогает хитрая улыбка. — Я очень долго возился с этим заклинанием, — с наигранной обидой говорит волшебник. — Мне нужен доброволец, для опытов. Совершенно невинных. Тифлинг не разрешает себе думать долго. Он развязывает шнуровку на рубашке, обнажает гладкую грудь, острые ключицы, шею, покрытую черными ранками от укусов. В холодном неверном свете его кожа кажется блестящей и черной, словно агат; на ее фоне ладонь Гейла выглядит белым пятном. Волшебник касается кончиками пальцев ранок, обводит коротким ногтем линию подбородка, слегка нажимает на приоткрытые губы. Кожу Тава начинает покалывать, от электричества или нервного возбуждения — неясно, но теплые касания рождают странный холод внутри, будто кровь в его теле сменяется на жидкий искристый лёд. Возле уха слышится тихий смешок Астариона, чужое дыхание шевелит волоски на шее. Пальцы Гейла надавливают сильнее, касаются острых клыков, размазывают слюну по губах, и тогда Тав чувствует первую вспышку электричества. Кожа в месте касания на мгновение немеет, а затем наполняется жаром. Огонь следует за рукой Гейла. Царапает подбородок, огибает кадык, оставляет крошечный пожар в ямке между ключицами. Тав завороженно смотрит, как крошечная молния касается его соска. Больно, холодно, горячо. Адреналин быстрее гонит кровь — тело чувствует опасность, рефлексы требуют отстраниться, выхватить нож из-за пояса, но Тав не шевелится. Едва дышит. Когда Астарион прикусывает мочку его уха, тифлинг забывает дышать вовсе. — Извини, не смог сдержаться, — фыркает Астарион, слегка отстраняясь. Тав кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не сболтнуть лишнего: «Да без проблем» или «Делай что хочешь, только не останавливайся». Вариантов много. — Что чувствуешь? Не больно? — Тав отрицательно качает головой. Гейл — сама любезность и любознательность, для него это действительно научный, а не сексуальный опыт. Но все же Тав чувствует напряжение между ними тремя — тонкое, словно нити магических молний, но такое же ощутимое. Тифлинг перехватывает ладонь Гейла и переплетает их пальцы — ток чувствуется намного острее, он щекочет ладонь до боли, отдаваясь странным зудом где-то в пояснице. — Если забыть, что мы в Подземье, и в нескольких шагах спят наши спутники, то это приятно. Хотя немного не так, как я себе представлял. Астарион накрывает их руки своей ладонью, Гейл шепчет что-то под нос. Это не громкие заклинания во время боя или же пафосные возгласы перед ним; нет, это совершенно другая магия — тихая и звонкая, словно натянутая леска ловушки. Бледное свечение окутывает их сплетённые пальцы, ползет по руках выше и выше, серебристыми всполохами ласкает кожу. Слабый свет гаснет за границами их тел, но разгорается только сильнее на обнаженных запястьях. Языки молний вспыхивают фиолетовым и белым, ползут под рубашки. — Это… прекрасно, — не сдерживается Тав. Он знает, что выглядит сейчас как ребенок, который впервые видит фокус на деревенской ярмарке, но Гейл не какой-то шарлатан, а это — далеко не обычный фокус. И это, демон раздери, действительно красиво. Они сидят очень близко друг к другу. Запах крови, озона и пыли мешается с неуловимым запахом каждого из них; дыхания переплетаются. Они задевают друг друга локтями и коленками, Тав боится повернуть голову, чтобы не оцарапать кого-то рогами, волосы Гейла развеваются без ветра — от чистейшей магии — и лезут Астариону в рот. Это совсем, ни капли не сексуально, но это очень хорошо. Правильно. Вампир одергивает руку первым. Смущённая улыбка на его лице выглядит странно. Тав даже сперва не верит в нее, приглядывается внимательнее — и Астарион смущается ещё сильнее. Может, из-за того, что он выпил вчера слишком много крови, но щеки вампира розовеют, а затем наливаются алым; румянец ползет по щекам ниже, обжигает красным шею. — Это было странно… Словно какое-то религиозное таинство. Где все трезвые и скучные, — Астарион пытается выйти сухим из воды, скрыть свое смущёние и — о боги — возбуждение за колкими речами, но Таву слишком хорошо, чтобы позволить кому-то испортить момент. Он зажимает рот эльфа ладонью. — Ох, Астарион, помолчи хоть раз. И даже не думай кусать мои пальцы! Гейл смеётся. Волшебство рушится, но нечто другое — хрупкое, удивительно крепкое — накрывает их прозрачным куполом. Тав выдыхает и тоже начинает хихикать. Глаза Астариона сверкают во мраке обидой и весельем, но когда он все же кусает Тава за пальцы, в них просыпается что-то ещё. Жажда. Желание. Расположение. Им бы поговорить о том, что происходит. Каждому разобраться в себе, но место укусов на пальцах занимают поцелуи, рука Гейла все ещё сжимает руку Тава — до боли крепко. Они не отошли друг от друга ни на шаг. И во тьме — в этой горячей, опасной, наполненной магией тьме — их сердца создают неровную быструю мелодию. Это не то, о чем фантазировал Тав, не то, о чем рассказывал вчера Астарион в пьяном забытии. Но нечто лучшее. — Хотите продолжить? — едва слышно выдыхает Гейл. Кончики его пальцев ласкают запястье Тава, другой рукой он касается волос Астариона. — Да, но… — Но не сейчас, — подхватывает Астарион. Тав благодарен ему за это. Они выглядят и пахнут как те, кто несколько дней рыщут по Подземью, убивают чудовищ и двергаров, а затем устраивают попойку — без возможности нормально помыться и привести в порядок одежду. Даже вампир выглядит немного помятым. К тому же, когда нервное возбуждение утихает, Тав чувствует кое-что ещё. Тошноту, головную боль, странных привкус во рту — гнилостный и сладкий. Волна отвращения прошибает его вместе с глупой догадкой. — А что, если… Нет, просто представьте, что то пойло миконидов было… из миконидов? Дуэт голосов звучит вразнобой, звуки вгрызаются в уши Тава с двух сторон: — Нет! — Что случилось, на нас напали? — доносится из тьмы сонный голос Лаэзель, вслед за ним — грохот доспехов. Где-то неподалеку Шэдоухарт проклинает несносных спутников, богиню света, Подземье и всю свою жизнь. Тав на мгновение прикрывает глаза, пытается запомнить этот момент — такой нелепый и важный — а затем выпутывается из объятий. Пора двигаться дальше.