Глава 4. Ловушка
19 сентября 2021 г., 13:54
Гермиона кое-как уснула под пристальным взором господина Риддла, который сполна заверил её, что этой ночью она может спать спокойно.
Её мучали кошмары — она так часто просыпалась и вытирала мокрый лоб, ворочаясь под одеялом, что совсем была не уверена, что всю эту ночь — ужасно длинную ночь, — она спала. Ей снились пугающие силуэты, которые то нависали над её кроватью, то разгуливали по комнате, то что-то тихо нашёптывали, гортанными голосами проникая в разум так сильно, что их сладкую бархатную интонацию по пробуждении не могла выбросить из головы. Было слишком тяжело дышать — казалось, несмотря на приоткрытое окно, воздух в комнате был плотным, душным, жарящим. Гермиона пыталась не засыпать, но нехватка воздуха быстро усыпляла её, и она снова падала во сны, в которых мелькали загадочные тени, склоняющиеся над ней и нашёптывающие что-то на ухо.
Один раз ей даже приснился вампир, которого до необузданного ужаса она боялась — он всего лишь стоял у приоткрытого окна и завораживающим серебристым взором смотрел на неё, не давая отвести от него взгляда, и хоть это было странным, но Гермионе казалось, что невидимая рука проникла к ней под одеяло и схватила за лодыжку. Она готовилась закричать, но, как в самом страшном сне, где парализовывает сновидца намертво, не могла ничего сделать. Вампир ухмылялся, медленно склонял голову набок, пристально следил за ней — его кудри спадали на лицо, глаза, оттеняли черты, — но ничего не предпринимал. Отчаянно пытаясь проснуться, Гермиона заставляла себя сдвинуться, хотя бы отвести глаза или моргнуть, но долгое время ничего не выходило — хищный взор пожирал её, пригвоздив к кровати, — и лишь спустя несколько мгновений, длящихся вечность, вампир отвёл взор куда-то в сторону.
Гермиона резко открыла глаза, поднялась с подушки и испуганно уставилась на господина Риддла, сидящего в углу комнаты на стуле, опустив голову и наблюдая за ней исподлобья. Его глаза блеснули в темноте, и Гермионе стало слишком страшно, чтобы рассказать о своих переживаниях.
Она тяжело дышала, в очередной раз вытирала пот со лба и точно решила не засыпать, но вдруг господин Риддл чуть повернул голову в её сторону и тихо произнёс:
— Вы всегда так чутко спите и мучаетесь с кошмарами?
Больно сглотнув, Гермиона прикрыла от изнеможения глаза, собралась с мыслями и подавленно с придыханием отозвалась:
— Нет. Вы... вы должны понимать, что мне очень страшно.
— Всё, чего вы боитесь, отражается во снах. Думайте об этом меньше.
— За вами не гонится вампир, — с истеричным смешком выдала Гермиона, прижав вспотевшую ладонь ко лбу.
— Я просто не позволяю им сводить меня с ума, — легко изрёк господин Риддл, облокотившись локтями о спинку стула, на котором сидел. — Видите ли, жизнь так устроена, что либо вы будете гнаться за страхом, либо страхи будут гнаться за вами. Я предпочитаю первое, а вы?
Гермиона молчала, страшась поднять глаза на собеседника, который чуть опустил голову, чтобы наконец поймать её взгляд.
— И я, — выдохнула она, нарочно во второй раз вытирая горячее лицо.
— Тогда посмотрите на меня и повторите это, — вкрадчиво отозвался господин Риддл и издал тихий смешок.
Гермиона тяжело вздохнула, схватилась в одеяло и натянула на себя до подбородка, затем поправила все края, подоткнув под себя, и, за это время более-менее собравшись с мыслями, невозмутимо произнесла:
— К сожалению, я не могу контролировать свои сны, господин Риддл. А вы?
Тот тихонько хмыкнул, очевидно, оценив, как ловко она перевернула диалог, и спокойно отозвался:
— А мне не снятся сны.
Гермиона резко перевела на него взгляд, забыв, как боится посмотреть на господина Риддла, но с облечением и в то же время с тенью разочарования заметила, что на его лице была натянута до глаз маска, и только темнота взора сверкала в едва различимых в сумраке глазах. Странное ощущение стало подкрадываться к горлу, чтобы схватить и больно сжать, но Гермиона с лёгкостью отвела взор и зачем-то выпалила то, что даже не ожидала сама от себя услышать:
— Вы можете не прятаться больше от меня.
— В самом деле? — раздался из угла голос, наполненный удивлением.
— Я же видела вас, — в своё оправдание произнесла та, ощущая, как щёки начинают пылать сильнее.
В тот момент, когда господин Риддл впервые снял со своего лица маску, Гермиона подумала, что умерла и возвысилась в небеса, глядя на божественно прекрасное лицо молодого мужчины. Его черты были довольно острыми, но настолько правильными и выразительными, что захватывало дух. Он был похож на ангела, спустившегося на эту грешную землю, и тогда Гермионе подумалось, что он буквально призван быть охотником на вампиров и другую нечисть. В воображении предстали картины, которые она видела на страницах книг — там были вырисованы умелыми руками прекрасные лица древних божеств, сверкающие своей красотой, оттеняя некоторой опасностью, а мысль, что они сильнее обычных людей и могут обрушить на них гнев, устрашала. Это всё заставляло одновременно восхищаться и бояться.
При виде господина Риддла было точно такое же впечатление: она воочию узрела его лик и буквально сразу же подумала, что он невероятно красив, но умопомрачительные черты вселяли в неё и тень страха, что в одно мгновение сдавил ей грудь и заставил как испуганную лань замереть и не дышать. Удары сердца разрывали глотку, а он всего лишь сдавил ей сонную артерию и затаил дыхание. Его зрачки неестественно расширились, а белизна зубов проступила через тонкие губы, но прошла секунда-другая, и он стал отрешённым: отклонился назад, расслабил хватку и спустя несколько мгновений переменил тему.
Гермиона не помнила, как неотрывно разглядывала его с блуждающей улыбкой на губах, отдалённо понимая, что господин Риддл полностью игнорирует её пристальный взор; не помнила, как он уложил её в кровать и подоткнул одеяло; как посоветовал быстрее уснуть, ибо ночь коротка, а каждый прожитый день, в котором за ней принялся гнаться вампир, тяжёлый; не помнила, как она закрыла глаза и провалилась в сон, чутко ощущая обступившие тёмные тени, несущие что-то зловещее, но в то же время разжигающие любопытство.
И вот, она проснулась после кошмарного видения, чувствуя себя спокойно в обществе с господином Риддлом, полностью уверившись, что он наверняка защитит её сон. Ночь подходила к концу, загорался новый день, не принёсший ни луча солнечного света — за окном светлело мрачное небо, предвещая дождь.
Господин Долохов вернулся под утро и, согреваясь горячей настойкой из шиповника, поведал о том, что ему не удалось загнать в угол эту тварь. Гермиона в полном изумлении вслушивалась в рассказ о том, как господину Долохову пришлось всю ночь гоняться за вампиром по лесам, а после искать его следы, чтобы выяснить, где находится дьявольское логово, но, как оказалось, вампир был очень умён и хитёр: он увёл свои следы к реке, а прежде оставил их по всему лесу так много, что тот чуть не заблудился и нашёл дорогу обратно только к наступлению рассвета.
В комнате повисло разочарование Гермионы, и господин Долохов подарил ей ободряющую улыбку.
— Не переживай ты так, милая. Мы обязательно поймаем этого ублюдка и найдём способ убить его.
Он подмигнул ей и хлебанул настойку, а Гермиона залилась слабым румянцем, не сумев подавить улыбку — господа ей нравились: они были спокойными и дружелюбными, в меру разговорчивыми, и та почему-то чувствовала себя с ними очень легко.
— Может быть, стоит всё-таки поговорить с Его Преосвященством епископом? — снова озадачилась она, когда разливала вторую порцию настойки в их кружки.
— Вы же понимаете, мисс, — глубоким голосом начал господин Риддл, подняв на неё глаза, — что епископ сейчас не в себе. Если он узнает какую-то информацию, которую из него может вытянуть вампир, вряд ли это сыграет нам на руку. Вампир охотится на вас, желая уничтожить, ибо вы ему, скорее всего, мешаете, а Его Преосвященство епископ ему полезен, потому, пока вы живы, полагаю, тому ничего не грозит. Я уже разговаривал с господином Долоховым на этот счёт, и мы оба пришли к выводу, что цель вампира — епископ, но прежде ему, кажется, мешаете вы.
— Откуда ему знать обо мне? — нахмурилась Гермиона, опустив руки. — Он видел меня только на площади...
— Он видел вас всё время с Его Преосвященством, потому заинтересован. Мне не хочется так выражаться, но в данном случае вы исполняете роль наживы. Пока мы знаем, что вампир вами заинтересован, не отойдём ни на шаг, обеспечивая безопасность вам и заодно выполняя своё дело.
— Шах и мат, — легко добавил господин Долохов, допив настойку и откинувшись на спинку стула.
— Я понимаю вас, господин Риддл, — кивнула Гермиона, коря себя за узкомыслие: в самом деле, не просто так они ошиваются возле неё — прежде всего, они хотят поймать вампира. — У меня всё равно нет выхода, кроме как слушаться вас, ибо моя жизнь висит на волоске.
— Нет, душа моя, выход есть всегда, — протянул господин Долохов, подняв на неё исподлобья взор, встретившись с которым Гермиона почувствовала себя очень странно и невольно отшатнулась.
— Просто вы выбрали то, что вам оказалось ближе и желаннее, — добавил господин Риддл, ровно так же, как и господин Долохов, посмотрев на неё.
Повисла тишина, в которой Гермиона не знала, что ответить, однако оба тут же приняли невозмутимый вид, поднялись из-за стола и, поблагодарив за всё, направились к выходу, предупредив, что будут следить за ней в целях её же безопасности, и ещё раз напомнили, что епископ не должен об этом знать.
***
Выполнив всю работу в церкви, Гермиона уставшая поплелась домой, выходя к дороге, которая вела её в сторону леса, где как раз и стоял её дом. За весь день она ни разу не столкнулась с охотниками, но и епископ Снейп, на удивление, весь день сторонился её, словно она относилась к сорту тех редких прихожан, которые пренебрегали молитвами. К концу дня Гермионе пришла мысль, что епископ нарочно избегает её, и это усилило веру в то, что он был околдован вампиром, о чём как раз и рассказывали ей господин Долохов и господин Риддл накануне. Решив не вмешиваться в это и полностью послушаться их, она не стала предпринимать попыток разговорить духовника, потому молча удалилась домой, внимательно глядя себе то под ноги на размытую дождём дорогу, то по сторонам, пытаясь уличить признаки хоть какой-то души рядом. Она выбрала самый короткий маршрут, несмотря на то что там дорога была полностью разбита, — так сильно ей хотелось попасть домой. Никто ей не попался на глаза, да и давно никто не ходил по этому пути, но стоило ей подойти ближе к дому и обернуться в сторону леса, как взор зацепил что-то странное. Гермиона остановилась, щуря глаза, сильнее сжала юбку и осторожно продолжила свой путь, всматриваясь вдаль. Первая мысль была поскорее убежать к дому, закрыть наглухо окна и двери и забиться под одеяло, но как только ей удалось в сумраке разглядеть знакомый силуэт господина Риддла, то тут же выдохнула и почувствовала себя более спокойно — он определённо с кем-то разговаривал и, скорее всего, это был господин Долохов. Преодолев ещё несколько шагов, Гермиона остановилась как вкопанная — его собеседником был не господин Долохов, потому что того она заметила на подступе своего дома с той стороны, где обычно возвращалась домой. Он смотрел вдаль, очевидно, поджидая её, и выглядел как самая настоящая статуя, которую оживлял лишь поднявшийся ветер, развеивая его тёмные кудри из-под шляпы. Любопытство взяло верх, и Гермиона прошмыгнула мимо дома, обошла его и по едва видимой тропинке направилась к подступу леса, чтобы пройти вдоль, поближе к господину Риддлу, и понять, с кем он разговаривает, но стоило ей приблизиться ещё на несколько шагов, сердце пропустило глухой удар. В тени деревьев, напротив господина Риддла, прислонившись к стволу, стоял вампир — Джонатан Эйвери, который не первую ночь заставлял её впадать в безудержную панику. Было совсем не похоже на то, что они конфликтовали, наоборот: вампир сунул руки в карман и что-то с ухмылкой говорил господину Риддлу, на что тот, стоя к ней спиной, был неподвижен и, кажется, внимал каждому услышанному слову. Гермиона в ужасе подумала, что вампир сумел околдовать господина Риддла, раз он не предпринимает никаких действий, но не смогла решиться сдвинуться с места. Разум кричал, что срочно нужно отсюда убираться и звать на помощь господина Долохова, но ноги будто приросли к земле, а сердце уткнулось в глотку, бешено застучав от выброса адреналина. Стоило ей услышать глухие ритмичные стуки в ушах, как господин Риддл, будто тоже услышав их, мгновенно обернулся на неё, и тёмный неестественно блестящий взгляд пронзил её насквозь. Сейчас он очень сильно был похож на взор Эйвери, который мгновенно вытащил руки из кармана и скрестил их перед собой на груди, растянув губы в насмешливой улыбке. Если у него глаза сияли серебристым светом, то у господина Риддла они мерцали темнотой дождливых туч, буквально вмиг сгущаясь и превращаясь в зачарованный взгляд, способный метать молнии. Она не хотела верить глазам, но они её не обманывали. В их лицах было что-то очень схожее: мраморный блеск, околдовывающий взгляд, мерцание глаз, и, Боже милостивый, насмешливые улыбки. Первым ожил господин Риддл, полностью повернувшись к ней лицом, а после сделал шаг господин Эйвери, тряхнув густыми волнами соломенных волос, выходя из тени и подставляя их слабому лунному свету, выступившему на некоторое время из-за тяжёлых облаков. Он сузил глаза, опустив голову, как хищник, готовящийся напасть на свою жертву, посмотрел на неё исподлобья, поднял ладонь и поманил пальцами Гермиону, из-за чего насмешливая улыбка на лице господина Риддла стала капельку шире. Визг оглушил лес, но тут же был прерван, превратившись в судорожное и отчаянное мычание. Гермиона не сразу поняла, что сзади кто-то подошёл, одной рукой схватил её за талию, резко прижимая к себе, а другой закрыл рот, заглушив её крик. Спустя миг она принялась вырываться, одеревеневшими пальцами вцепившись в ладонь на лице, но руки так крепко сдавили её, что на мгновение она подалась вперёд, выпустив из своего захвата ладонь, чем воспользовался мужчина и рукой перехватил её за плечи, прижимая предплечья к телу. Та забилась побитой птицей в клетке, экспрессивно извиваясь как гусеница в чужих руках, но стоило ей ощутить прикосновение губ на своей щеке и жар дыхания, как тут же замерла, услышав раскатистый голос господина Долохова, глубокими вибрациями проникающий в голову: — Нужно быть осторожнее со своим любопытством, милая. Она снова конвульсивно дёрнулась и потеряла почву под ногами, а после ощутила, как тот поволок её по небольшому склону в неизвестном направлении. Гермиона предпринимала отчаянные попытки вырваться, не слыша больше ничего, кроме стука крови, пульсирующей в висках, голове, ушах, но господин Долохов был слишком силён, чтобы хоть немного уцепиться за спасительную соломинку, вырваться и побежать, куда глаза глядят. Мысли, как муравьи, разбегались в разные стороны, а та не в силах была хоть как-то объективно оценить ситуацию, сложить какие-то факты и сделать выводы, кроме того, что, кажется, она попалась в ловушку — доброжелательные господа её жестоко обманули. Господин Долохов уволок её в дом, и когда Гермиона в темноте комнаты смогла различить очертания своей кухни, перестала вырываться и, до конца обессилев, замерла, продолжая находиться спиной прижатой к мужчине. Тот, сообразив, что она выбилась из сил, немного ослабил хватку, как вдруг Гермиона чуть подалась вперёд и использовала последний шанс, мелькнувший лучиком спасения, — приоткрыла губы и, как змея, укусила господина Долохова за палец. Ему повезло, что она не смогла вонзить зубы в плоть, а лишь зацепила кожу, поэтому тот быстро вырвал из её зубов ладонь и с размаха приставил к ней локоть, больно сдавливая шею, отчего у той перехватило дыхание. Машинально Гермиона хотела ухватиться за душащую её руку, но не смогла вырвать себя из цепкого обхвата за предплечья, потому из последних сил предприняла ещё несколько попыток вырваться, истерично простонав, и на последний раз обмякла в крепких руках, ощущая, как по щекам потекли горячие слёзы. Она засопела, тяжело дыша, не находя сил даже на крик, лишь глухо простонала, словно сдавшись, и уткнулась носом в рукав дорожной мантии господина Долохова. — Ну же, милая, не плачь, — деланно сострадающим тоном обратился он к ней, слегка встряхнув, из-за чего та невольно переставила непослушные ступни поближе к мужчине, развернувшись к нему вполоборота. Он вернул её в исходное положение, более бережно придавливая к себе, опустил голову к её плечу и с неподдельным интересом спросил: — Почему пошла не по обычной дороге? При звуке бархатного голоса, вводящего в какое-то туманное состояние, она вздрогнула, лениво подняла голову и, удивляясь, что способна ещё что-то думать и тем более отвечать, почти неслышно отозвалась: — Дорога была размыта. — А зачем пошла в лес? — Мне... мне стало любопытно. Правда срывалась с языка без её ведома, словно по щелчку кто-то невидимый вытаскивал её. Гермиона снова хотела предпринять попытку вырваться, ощутив, как господин Долохов ослабил хватку, но тело будто налилось свинцом, и стоило ей пошатнуться, чтобы отступить, как держащие руки медленно, как змеи, усилили захват, вызывая в ней странное чувство, оттеняющее чем-то приятным от нежности и бережливости хватки. Всего лишь на мгновение она позволила себе поддаться незыблемым прикосновениям и утонуть в их тепле, но этого хватило, чтобы мелкая дрожь пробежалась по всему телу и ослабила её окончательно. Господин Долохов притянулся к её щеке ближе и дал ощутить, как его губы расползаются в озорной улыбке, отчего Гермиона совсем перестала чувствовать пол под ногами, словно теряя жизненные силы, и голова откинулась назад, на плечо мужчины, рассыпав на нём густые каштановые волосы. Он тихо, почти неуловимо глубоко вдохнул их аромат, но от этого звука в разуме Гермионы что-то взорвалось, а на языке скопилась тягучая слюна, которую она тут же больно проглотила. — Ты больше не будешь сопротивляться, — в ухо прошептал господин Долохов, и его голос снова затмил весь разум, заставляя эхом раздаваться снова и снова, будто вселяя в неё уверенность, что она действительно больше не шелохнётся. Тело произвольно начало лихорадить, а хватка крепких рук полностью ослабла, ладони медленно опустились с её предплечий и легли на талию. Гермиона ощутила, как снова её осыпала волна дрожи, заставляя кровь неистово биться, разгоняясь в артериях и венах, распространяя неизвестный ей яд до кончиков пальцев, после чего они отяжелялись и становились совсем непослушными, но невероятно чувствительными. Она чувствовала, как кожаные перчатки, согретые её телом, бережно сжимали её, острее ощущала щекотание шёлковых волос на своём виске и со смесью безмолвного испуга и странно разливающегося по нервам тепла медленно сгорала от горячего дыхания, направленного ей в шею — господин Долохов опустил голову и осторожно прижался губами к тонкой коже, пульсирующей трепетанием сердца. От этого касания у Гермионы за один миг налились щёки румянцем, ладони без разбора нащупали мантию и до боли в костяшках сжали её, а голова совсем упала на плечо, глаза закатились, и весь мир словно перевернулся, унося её мысли в какой-то необычный мир грёз, где всё было в оттенках ночи, задавливающей её, душащей и кружащей голову. Воздух был слишком мягким, горячим, заставлял плавиться и задыхаться... — Антонин. Голос раздался в мире грёз, как раскат грома, и это выдернуло Гермиону из умопомрачения — пальцы ожили и выпустили мантию, окружающие звуки вернулись и стали восприниматься разумом, а осознание, что она находится в объятиях господина Долохова, вызвало в ней пылающий стыд, тень гнева и ошеломления. Она резко отшатнулась, покачнулась над полом, и её тут же удержали чужие ладони, чтобы она не упала. — Что вы... что вы себе позволяете?.. — тоненьким дрожащим голосом выразила свою мысль Гермиона, во все глаза уставившись сначала на господина Долохова, затем на появившегося господина Риддла. И в следующую секунду она поняла, как глупо прозвучал её вопрос. Она легко сбросила держащие её ладони господина Долохова и дрожа попятилась назад, глядя на мужчин как загнанная лань, дикими глазами наблюдая за каждым их движением. Господин Долохов принял невозмутимый вид, повернулся к господину Риддлу и выразительно посмотрел на него, словно ожидая какого-то решения. Тем временем Гермиона забилась в угол и принялась бегло оглядываться по сторонам, замечая закрытое окно, до которого было слишком далеко, и открытую дверь, ведущую в спальню, которая была буквально в паре шагов от неё. Приняв в один миг решение, она рванула внутрь, пытаясь закрыть за собой дверь, но господин Долохов ринулся за ней и подставил сапог в проход, не давая совершить задуманный план. С немыслимой силой он отдёрнул дверь назад так, что Гермиона выпустила ручку и, испуганно взвизгнув, бросилась к открытому окну. Она не сразу заметила, что возле рамы стоял другой мужчина, который в то же мгновение вышел из тени тёмной комнаты, перегораживая путь к бегству, из-за чего Гермиона не успела затормозить и уткнулась прямо в грудь незнакомцу, который мгновенно обхватил её за талию и навис пугающим призраком. Резко задрав голову наверх, с расширившимися от ужаса глазами она признала в нём господина Эйвери. Он хищной поступью сделал шаг вперёд, поравнявшись с ней и придавливая к себе, тряхнул кудрями и будто броском кобры прильнул к её губам, грудью оттесняя вглубь комнаты. Гермионе показалось, что внутри вспыхнул настоящий вулкан, в один миг взорвавшись и выпустив огромный столб дыма, устремившийся ввысь. До одури стало невозможно душно, и она уже не совсем понимала, от чего её так трясёт: от невыносимого страха, затмевающего весь разум, или от жарящего тепла, ядом проникающего в сердце, заставляя его невероятно быстро биться. Уже испытанное ранее ощущение, похожее на то, как будто в организм вливают яд и отравляют им кровь, разгоняющуюся по всем артериям и капиллярам до кончиков пальцев, поглотило её, превратив в оцепеневшую и до жути чувствительную ко всему — даже к сгустившемуся плотному воздуху, который заставил задыхаться, приоткрыть губы и издать в чужие гортанный всхлип. Она упёрлась в кровать, прохладные ладони легко оттолкнули её назад, разрывая прикосновения губ. Та мешком повалилась вниз и, ощутив способность снова управлять собой, закинула ноги на кровать и с бешеной скоростью забилась в угол постели, прижимая к себе колени и больно сжимая свои плечи. В голове стоял невозможный гул, в котором ничего, кроме неистового страха и оглушительных ударов сердца, нельзя было различить. Её колотило так сильно, что, казалось, прямо сейчас же стошнит, но ощущение было обманчивым — она ждала, когда от ужаса потеряет сознание, но всё оставалось на своих местах: возвышающийся над кроватью силуэт вампира, поодаль силуэт господина Долохова и единственный, кто в этой комнате был в движении, господин Риддл, который, на ходу снимая шляпу и обнажая тёмные густые волосы, прошёл к первому и, почти не касаясь его плеча, жестом указал отойти от кровати. Вампир сделал шаг назад, пропуская господина Риддла к дрожащей и с ума сходящей от страха Гермионе, и тот опустился на постель, подогнув под себя ногу, приблизившись к девушке. — Оставьте м-меня! — всхлипнула она, наблюдая, как ладонь, обтянутая в перчатку, осторожно тянется к ней, и стоило ей опуститься на плечо Гермионы, та издала сначала душераздирающий визг, а после наступила тишина, нарушаемая только постукиванием зубов от дрожи. — Успокойтесь, мисс, — приторным голосом заговорил господин Риддл, сверкнув тёмными как ночь глазами. — Вам нет смысла бояться нас. Та молчала, ощущая, как глубокие вибрации голоса проникают не то что в разум, а буквально в душу, в сердце, пронзая своей силой так стремительно, что Гермиона перестала стучать зубами и, затаив дыхание, повернулась лицом к говорившему. Встретившись с его глазами, она не смогла больше отвести взор и даже не заметила, как вторая его ладонь притянулась к лицу и медленно опустила маску, скрывающую настоящее очарование господина Риддла. Как в первый раз она испустила судорожный вздох при виде невозможно красивых очертаний и перестала сдавливать себя в объятиях, очень медленно, будто под гипнозом, опуская вспотевшие ладони вниз. Рука господина Риддла, лежащая на её плече, осторожно поднялась выше, коснулась бледной щеки, отодвигая запутанные пряди волос с лица, и прикосновение кожаной перчатки показалось слишком жгучим, до безобразия тёплым, нежным и приятным. — Не волнуйся, — тем же тоном продолжил он. — Иди ко мне. Гермиона оживала так, словно сбрасывала с себя каменный панцирь, в котором находилась долгие годы в заточении, — медленно, тяжело, но послушно. Она потянулась за теплом ладони, уводящей её ближе к господину Риддлу, пока не оказалась возле него, совсем близко наблюдая за мерцающими глазами и сминая одеяло под собой. Пальцы аккуратно убрали оставшиеся пряди, после чего господин Риддл притянулся почти вплотную к её лицу и спокойно произнёс: — Вы ни за что не скажете об этом никому. Тон голоса убеждал, и та судорожно вздохнула и опустила взгляд на проявившуюся на тонких губах слабую улыбку, к которой захотелось тут же прикоснуться. Как под гипнозом, Гермиона медленно подалась вперёд и притронулась своими губами к чужим, после чего с них сорвался смешок, а ладонь господина Риддла проникла в копну каштановых волос, пальцами оставляя невидимые следы — настолько жарящие, словно её исполосовывали раскалённым мечом. Прохладные губы отзывчиво ответили на касание, так легко и воздушно поцеловав её пересохшие, а после на мгновение мягко сжали верхнюю и выпустили. Господин Риддл немного отпрянул, дразняще притягивая за собой и улавливая на себе туманный взор Гермионы, и снова показал насмешливую улыбку. — Не стучите сердцем, — прошептал он ей в губы. — Вы сводите с ума нас всех. Гермиона больно сглотнула, вспомнив, как дышать, прислушиваясь к своим ударам. Разум потихоньку одолевали просветы, в которых она отдалённо понимала, что находится в неимоверно мощной опасности, но тело было настолько тяжёлым и неподатливым, что она оставалась неподвижной и во все глаза смотрела в тёмную зачаровывающую бездну вампира. — Вы не охотник, — выдавила она, предчувствуя, как горячими слёзами наполняются глаза. — Но я вам нравлюсь, — голосом, наполненным сладкой опасностью, отозвался он. — Вы убьёте меня, — сдерживая крик, застрявший в пересохшей глотке, прохрипела Гермиона, прилагая всю волю, чтобы оттолкнуться от кровати и отшатнуться назад, но она будто превратилась в статую, которую, наоборот, толкали вперёд, к вампиру. — Мы бы это сделали в первую ночь, но вам повезло, милая, — протянул господин Риддл и чуть подался ближе, прикасаясь к губам, которые тут же увлажнились от спавших с глаз слёз. — Вы нам нужны. — З-зачем? — выдохнула она, едва шевеля губами, не понимая, как ей вдохнуть воздух, отсутствие которого начало больно жечь лёгкие. — Чтобы вашими руками закончить одно очень важное дело. Вы должны убить Его Преосвященство епископа Снейпа. — Я... ч-что? Сердце устремилось в глотку, и Гермиона больше не смогла выдавить из себя слов. Ей стало настолько дурно, что она готова была провалиться в обморок, но пристальный зачарованный взор господина Риддла твёрдо удерживал её в сознании, не позволяя воспользоваться такой роскошью. Ей захотелось быстрее умереть, чем совершить убийство. — Дышите, милая, — ласково прошептал господин Риддл, снова аккуратно вонзая пальцы в копну каштановых волос, — и не стучите — вы сводите с ума. Она сделала короткий вдох и снова разучилась дышать, вслушиваясь, как глухими раскатами грохочет сердце, которое ей не понять, как усмирить. Ей было до смерти страшно, отчего сердцебиение ошалело выплясывало чечётку, и, понимая, что стук притягивает к ней господина Риддла, с отчаянной безысходностью не знала, что предпринять, чтобы прекратить это. Вампир на мгновение опустил голову к скулам, ниже которой трепетала артерия, затем резко отстранился, будто выбросив навязчивую мысль из головы. Когда зрительный контакт прервался, Гермиона подняла взгляд выше и увидела две пары мерцающих глаз, зачарованно смотрящих на неё и пригвоздивших к невидимой стене, и сердце стало пропускать абсолютно неритмичные удары, больно врезающиеся в глотку, стремясь располосовать её. Она вспомнила, что здесь не один вампир — их было трое, и каждый, судя по жадным пристальным взорам, был одержим ею, желая притянуться и... сделать что? Если она нужна им, то, кроме смерти, чего ожидать? Тихий всхлип нарушил воцарившуюся тишину, в которой два вампира, поймавшие её взор, как по команде, подошли ближе, притянутые её ужасом, отразившимся в глазах, и опустились рядом с господином Риддлом по разные стороны. Светловолосый вампир тут же подался вперёд, заманивая на себя испуганный взор, и с широко раскрытыми глазами она пронаблюдала, как он грациозно и легко взял её непослушную ладонь и притянул к губам, оставляя невидимый отпечаток касания прохладных тонких губ. Внутри что-то томно сжалось, нервы натянулись как струны, и неожиданно появившаяся дрожь поднялась из колен к паху, заключаясь в импульсивном ударе где-то внутри, вызывая подступающую истому, сладко дразнящую и заставившую предательски задрожать всем телом. Тем временем ладонь господина Долохова, облачённая в перчатку, прикоснулась к лодыжке, спрятанной в чулке, осторожно вытянула непослушную, отяжелевшую ногу на себя и медленно поднялась к колену, вызывая непрекращающуюся волну дрожи, учащая болезненные импульсы внизу живота, и на Гермиону напала невыносимая слабость, заставившая податься вперёд и прикоснуться лбом к щеке господина Риддла, не смея отвести глаз от серебристого взора, исподлобья вожделенно смотрящего на неё сквозь спавшие на лицо светлые пряди. Она не понимала, чего вампиры хотят, если не убить, и, к своему ужасу и стыду, пропадала во всех их мягких и трепетных прикосновениях к ней, закусывая губу от несдерживаемого вспыхнувшего желания погрузиться во всё происходящее. Собрав всю волю, оставленную вампирами ей на произвол, она судорожно сглотнула тягучую слюну и с придыханием выдохнула: — Оставьте меня, п-прошу вас. В один голос раздались три смешка, похожие на прекрасную гармонию переливчатых колокольчиков, чарующих своей мелодией, и господин Эйвери, подняв голову, мягко, успокаивающе отозвался: — Нет, красавица, это невозможно. Гермиона ощутила, как слёзы снова заполнили глаза, и почти не слышно пролепетала: — Почему именно я? Рядом с её губами возникли губы господина Риддла, который тут же бархатным тоном отозвался: — Потому что вы невинны так же, как лилии, которые любите. Епископ — человек духовный, а таких мы не можем убивать, чтобы обрушить всю вашу людскую религию, сдавливающую нас не один век. Ваш епископ входит в так называемый орден Феникса, который всё своё существование боролся с подобными нам — они знают секрет, как уничтожить нас. Они создали религию, передавая все знания из поколения в поколение, чтобы полностью изничтожить всех нечестивых, как они выражаются, существ, обладающих магией и подчёркивающих превосходство над простыми людьми. И самое печальное в этой истории, что ни один из нас не может убить духовное лицо, даже если мы натравим толпу разъярённых крестьян к стенам церкви — наш дар порабощать чужие разумы не сработает в целях, нужных нам. Но... мы нашли способ, как убивать всех духовников, уничтожить орден и искоренить убийственную для нас религию. Духовника может убить только девушка, отдавшая свою девственность вампиру. Епископа убьёте вы. Ладонь господина Риддла отпустила её волосы и медленно скользнула к плечу, пальцами нежно лаская трепещущую кожу на ключицах, а прохладные губы осторожно прикоснулись к её губам, вызывая новый приступ истомы, из-за которой та приоткрыла свои и тяжело выдохнула, ощущая очередную порцию яда, разгоняющуюся в крови и заставляющую всё остро чувствовать. Она тут же ощутила, как кончики пальцев на левой ладони, что была в руках у господина Эйвери, поочерёдно увлажнялись и тонули в тепле, готовясь растаять в чужих губах, осторожно смыкающихся на них. И её сильно затрясло от прикосновения господина Долохова, ладонь которого уже обнажилась из перчатки, с колена по чулкам медленно начала подниматься выше, к паху, задирая юбку и проникая к нежной коже, не знавшей ничьих касаний, кроме её собственных. Лицо запылало так сильно, что Гермионе показалось, она сгорит от нахлынувшего стыда, и пискнула в губы господина Риддла в знак протеста, но тот снова накрыл их своими, мягко обхватывая рукой её за талию, выгибая и бережно прижимая к себе. Из груди вырвался тихий судорожный скулёж. Гермиона буквально ощутила исходящий от неё жар, которым предательски заполыхало тело, и в отчаянном ужасе простонала, ощутив, как пальцы прикоснулись к промежности и погрузились во влагу. Стало настолько невыносимо сдерживать волну нахлынувшего неизвестного чувства, пугающего своей сладостью, что она сильнее прижалась к господину Риддлу, словно ей хотелось раствориться в нём, лишь бы прекратилась эта не то пытка, не то что это ещё может быть?.. К своему стыду, сжигающему её хуже пламени костра, она снова простонала — протяжно, с придыханием, — ощутив, как пальцы погрузились ещё глубже, ласково устремляясь снизу вверх, к животу, вызывая невыразимые ощущения, от которых голова пошла кругом, и все тёмные оттенки комнаты перемешались в один. Господин Риддл прижал её к себе сильнее, по-хозяйски завладел губами, приоткрывая их, и проник языком, обдавая горячим дыханием и заставляя непослушные губы Гермионы хоть как-то отозваться ему. Та неумело скользнула языком, поддавшись очарованию, но спустя несколько мгновений ощутила свободу разума и замерла, услышав свои громкие удары крови о каждый натянутый нерв, судорожно дёрнулась и в ужасе отстранилась, заёрзав ногой, что была во власти господина Долохова. Тот прижал её колено, укрощая попытки отползти, тогда Гермиона с силой попыталась вырвать свою руку из сжимающих её ладоней господина Эйвери, но тот не позволил, крепко сжав запястье и погрузив кончик пальца в свои уста, обдавая теплом, вызвавшим новую порцию мурашек, устремившихся к паху и болезненно загрохотавшими импульсами. Тёмные глаза опасно сверкнули, а ладонь господина Риддла снова поднялась к её щеке, пальцами аккуратно разглаживая кожу. — Тиш-ш-ше... Истеричный всхлип потонул внутри, так и не добравшись до горла, но зубы снова принялись отбивать бешеный ритм, нервно постукивая от плавящих касаний пальцев господина Долохова, которые медленно опустились с живота вниз и снова потонули в её влаге, вызвав гортанный стон, который невозможно было сдержать. Ладонь, пальцы которой побывали в устах господина Эйвери, напряглась и нервно сжалась, цепко обхватывая руку вампира, из-за чего тот тут же поднял голову, с невероятной скоростью притянулся к её пушистым волосам и глубоко втянул в себя аромат, прикрывая веки. Гермиона вздрогнула, сама закрыла глаза, мечтая провалиться сквозь землю, а новый приступ ужаса поглотил её, вызвав непоколебимую дрожь, но вампир положил ладонь на волосы, словно успокаивая, осторожно передвинулся за спину, подогнув под себя ноги, уткнулся подбородком ей в плечо и, склонив голову набок, подняв серебристый взор из-под полуопущенных ресниц, томно прошептал ей в щёку: — Мы будем осторожны с тобой сегодня ночью. Гермиона ощутила, как его ладони со спины скользнули за подмышкой и легли ей на спрятанный под оборками платья корсет, поддерживающий форму груди, и до боли закусила губу, словно всё происходящее — сон, — и это поможет ей проснуться, но стоило господину Долохову немного раздвинуть ей ноги и проникнуть двумя пальцами к клитору, как та широко распахнула глаза, поймав зачарованный тёмный взор господина Риддла, и протяжно простонала, почувствовав болезненное и ужасно невыносимое томление в животе, заставившее её задрожать в паре прохладных рук, обнимающих её спереди и сзади. Её стон поймали губы господина Риддла, который мгновенно притянулся к ней и углубил в жадный поцелуй, сминая кожу так, что она должна была опухнуть от длительных ласк. Яд очарования вновь заструился по артериям, делая её податливой каждому движению и невозможно чувствительной к прикосновениям. Пока поцелуй умопомрачал её, господин Эйвери одной рукой медленно оттеснил её волосы с плеча и губами прижался к бледной шее, пульсирующей кровью, зубы нежно уткнулись в горячую кожу, а язык непоколебимо заласкал захваченный участок, вызывая лихорадочную дрожь в непослушном теле Гермионы, которую буквально разрывало от проблесков стыда и болезненных схваток внизу живота. Господин Долохов приподнял её колено над кроватью, придвинулся ближе и губами прикоснулся к пылающей коже, продолжая нежно поглаживать промежность, собирая нескончаемую влагу, в которой она тонула сама, промочив под собой одеяло насквозь, и Гермиона полностью откинулась на грудь господину Эйвери, желая провалиться и исчезнуть, оказываясь перед господином Риддлом как под нависшей скалой. Его ладонь, обтянутая в перчатку, проникла к шее, сдавила её, а поцелуй стал сильнее удушать, заставляя лёгкие гореть от нехватки воздуха. Предательски пылающее тело пробила неудержимая дрожь, заколотив её так, что господин Эйвери чувственно и крепко сжал в своих объятиях, словно успокаивая, и грудью прижался к ней, будто накрывая невидимой мантией, окутывая своим теплом и искушённым сладострастием. Гермиона глухо простонала в уста господина Риддла, зажмурив глаза так, что с них высыпались накопившиеся горячие слёзы, которые тот тут же собрал языком, давая возможность вдохнуть ей воздух, а затем снова овладел припухшими губами, опуская руку к спрятанной за оборками груди и медленно сжимая её, после чего господин Эйвери убрал свою ладонь и медленно опустил её к скомканной юбке, задрал её сильнее и проник к промежности наряду с пальцами господина Долохова. Гермиона распахнула глаза, её сильно тряхнуло, и ладони тяжело, но резко поднялись к мантии на груди господина Риддла и вцепились в неё мёртвой хваткой, отчего тот разорвал поцелуй и блестящими глазами принялся изучать её изнеможённые черты, где блуждающий взор испуганно и в то же время умоляюще смотрел на него. Он показал ей самодовольную насмешливую улыбку и шёпотом в губы спросил: — Вам нравится? Та покорно приоткрыла губы, но вместо ответа с них сорвался судорожный всхлип — господин Долохов пальцем немного вошёл в неё, заставив выгнуться, как тетива лука, грудью упереться в господина Риддла и потонуть в болезненной судороге, которую тут же принялся заглаживать господин Эйвери, рукой прижимая её за низ живота к себе сильнее. Его имитации укусов на обнажённой шее стали более властными и частыми, а ладонь продолжала ласкать клитор, пока палец господина Долохова изучал её мокрые внутренности, импульсом бьющиеся и сгорающие от неистового желания ощутить стенками желание мужчины. Гермиона закатила глаза, не в силах бороться с обжигающими и пьянящими манипуляциями с её телом, ослабла в объятиях господина Эйвери, но тут же вздрогнула и снова натянулась как струна, ощутив, как ладонь господина Риддла скользнула над оборками платья, оттесняя их вниз и обнажая грудь. Прохладные пальцы накрыли её и сжали, вызвав новый всхлип, потонувший в шуме бешеного сердцебиения. Тряпичной куклой она запрокинула голову назад, почти не слышно взвыв от болезненного томления, после чего больно закусила губу, проткнув её клыком, почувствовав нежные прикосновения прохладными губами к девственному соску. В голове произошёл взрыв, разорвавший её на тысячи осколков, и та томно всхлипнула, не в сила терпеть ласку, вжавшись в господина Эйвери, который, тряхнув соломенными кудрями, мгновенно поднял голову с истерзанной шеи, плечом притолкнул к себе лицо Гермионы и притянулся к уголку губ, на котором проступила кровь. Он обхватил рану, опасно задрожал зубами, словно удерживая себя от чего-то, и больно сжал рукой живот, будто это действие способно укротить его. Язык страстно заласкал мокрые губы, вытягивая крупицы крови из прокусанной кожи, и проник в уста, по-хозяйски изучая каждый миллиметр и улавливая все не сорвавшиеся стоны и всхлипы. Он жарил её дыханием, закусывал опухшие губы, постукивая зубами и удерживая себя, чтобы не проткнуть их, и Гермиону одолели новые приступы конвульсии, когда господин Долохов опустил край чулка и прикоснулся губами возле промежности, обласкивая горячую трепещущую кожу языком, продолжая пальцами собирать невероятное количество влаги внутри. Ноги невозможно отяжелели и принялись неукротимо дрожать, а Гермиона сильно вжалась в грудь к господину Эйвери, ощутив слабые покусывания господина Риддла на груди. Она больше не могла сдерживать болезненно терзающую её истому, конвульсивно дёргаясь и извиваясь как гусеница, сгорая от всех манипуляций, которые её невинное тело никогда не знало. Пальцы господина Эйвери перестали поглаживать клитор и на смену им пришлись пальцы господина Риддла, в то время как тот медленно поднял ладонь по ослабленной руке к плечу и мягко сдавил его, а после устремился к шее, обхватывая за горло и слабо смыкая пальцы на нём. Ей стало нечем дышать, зажгло лёгкие, а сладкая и мучительная истома выжигала, разрывая на части, чтобы в темноте ночи прозвучать безудержному томному стону — самому сладкому и откровенному, притянувшему к ней вампиров с новой силой и энергией. Господин Эйвери сильнее сдавил ей шею, имитируя укусы на губах, и Гермиона ощутила, как он первый задрожал за её спиной, из последних сил сдерживая себя. Он сильнее отклонил её голову назад, жадно изучая губами изнеможённое лицо, в то время как господин Риддл склонился над её мокрым телом сильнее и с жадностью загулял языком по груди, так же имитируя укусы, следом принявшись постукивать зубами. Пальцы господина Долохова нащупали какую-то точку внутри Гермионы, обдав её нестерпимым жаром и болезненным спазмом, и та судорожно вскрикнула, затем умоляюще сквозь слёзы захныкала в губы господину Эйвери: — Прекратите... я у-умоляю вас... я не могу... умоляю... С усилием господин Эйвери оторвался от мокрых губ, поймал блуждающий взор из-под полуопущенных ресниц и горячо прошептал: — Кричи. Та, утопая в конвульсиях непослушного тела, задрожала зубами. — Умоляю... — сквозь слёзы прошептала она, завороженно наблюдая за серебристым, опасно горящим взором, пожирающим её. — Кричи, — в губы отозвался ей вампир, на секунду обхватив их своими. Гермиона захныкала, выгибаясь животом к жарящим губам господина Долохова, не зная, куда себя деть, и звонко взвизгнула, ощутив горячий язык в промежности. — Кричи громче, — просил господин Эйвери, вибрациями голоса проникая в разум, вспарывая застрявшее в глотке сердце, и та истерично застонала, плавно забрыкавшись в трех парах рук. По ощущениям будто все соки её организма вырвались из влагалища, набухшего так, что ласкающему пальцу господина Долохова стало тесно. Господин Риддл пальцем надавил на клитор и убрал ладонь, позволяя тому погрузиться губами в промежность, тем самым вызвав очередной отчаянный вскрик Гермионы, потонувший в губах господина Эйвери. — Кричи, красавица, — томно умолял её он, жадно принявшись ласкать одной рукой грудь, а другую вонзил в волосы, беспорядочно путая их, нервно сжимая и разжимая пряди в ладони. Гермиона захныкала, ещё сильнее подавшись низом к господину Долохову, не в силах терпеть ласки, и господин Эйвери принялся собирать своими губами сорвавшиеся из глаз горячие слёзы, насмешливо улыбаясь ей в кожу. Он собирал её ужас, тонкой плёнкой проступивший на губах, как и другие, тонул в её горящем стыде, неукротимом сладострастии и мучительной неудержимой истоме, восхищаясь невинностью тела, запятнанного похотью, не способного выдерживать ласку, и едва отстранился от лица, чтобы посмотреть на господина Риддла, будто ожидая разрешения на действия, которые невозможно было уже сдерживать, стуча зубами. Серебристый одурманенный взор уловил какое-то движение на полу, остро сосредоточился на механизме, похожем на механические часы, и его глаза в догадке страшно расширились. — Чёрный порох, — глухо прозвучал его голос над головой Гермионы. Казалось, в этот миг мир остановился, и Гермионе почудилось, что она умерла, получив толику освобождения от невыносимых прикосновений ладоней и губ. Приоткрыв веки и изнеможённо взглянув на заблестевшие тёмные взоры господина Долохова и господина Риддла, зрачки которых неестественно расширились, она не понимала, что заставило так напрячься. Оба, как по команде, отпрянули от конвульсивно трясущегося тела и оглянулись назад, что-то заметили, а после с невероятной скоростью поднялись на ноги. — Епископ, — коротко выразил свою мысль господин Эйвери, после чего мгновенно просунул руки за подмышками Гермионы, быстро поднял её над кроватью, перехватил за талию наряду с господином Долоховым, и оба невероятно быстро поволокли её к окну. Господин Долохов с непостижимой скоростью перепрыгнул через окно, обернулся и принял из рук господина Эйвери ничего не понимающую и не соображающую Гермиону, после чего тот сам спрыгнул в окно, а за ним следом — господин Риддл. Его оледеневшие и серьёзные черты оскалились, и почти неслышно он дал команду: — Быстро прочь! Втроём они пустились бегом к лесу, и Гермиона в ужасе закричала, поддаваясь смертельной панике: — Отпустите! Отпустите меня! Её отчаянный голос раздался у подножья леса так громко, что ей показалось, сейчас разорвутся барабанные перепонки, а сердце от страха выпрыгнет наружу, как вдруг всё потонуло в глухом, больно режущем слух шуме, похожем на взрыв, раздавшимся над затянутым мраком ночи, осветившейся яркой пламенной вспышкой. Широко раскрыв глаза, Гермиона заметила, как на стволах деревьев заполыхали страшные алые тени, указывающие на огромный пожар, разразившийся где-то рядом после оглушительного взрыва. Она в незыблемом ужасе дёрнулась в руках господина Долохова, неслышно пискнула, ощутив, как сердце перерезало ей глотку, и полностью ослабла, потеряв сознание.
