Охотники на вампиров

      Ей было до тошноты страшно — она сжимала цветок лилии, хрустнувший и сжавшийся в её ладони, и непрестанно молилась Богу, закрывая глаза и пуская горячие слёзы, спадающие на алые подушки, которыми была обложена.       Гермиона очнулась недавно. Никто к ней не приходил, и было ощущение, что она совсем осталась одна в неизвестном ей месте, скрытая ото всех глаз на большой постели, застланной белыми покрывалами и задернутой тяжёлыми балдахинными шторами, на которых были вышиты странные узоры золотыми нитями. Но более странным было то, что повсюду были разбросаны крупные цветки белых лилий, тонко благоухающих и напитывающих весь воздух восхитительным ароматом.       Поначалу она до боли в костяшках сжимала алые подушки и со слезами молилась, уповая на спасение Богу, затем принялась рвать на себе волосы, не в силах справиться с осознанием медленно текущей ночи, мёртвой хваткой вонзала пальцы в лилии, сминала их, ломала и отбрасывала от себя, а после, наконец, замерла, смахнула слёзы и аккуратно подползла к занавескам, отодвинула край и сквозь туманную пелену принялась изучать обстановку.       Разглядывая роскошное убранство, она тут же сделала вывод, что находится в логове вампиров — они любили золото и другие неизвестные Гермионе металлы, броские драгоценности и живописные картины, на полотнах которых изображено разнообразие мифических существ и божеств древнего мира.       Господь Бог бросил её на растерзание демоническим существам — чем она это заслужила?       Она вопрошала и не понимала, за что ей выпала такая участь, ведь епископ Снейп всегда говорил, что истинно верующих Господь не оставляет и не бросает в пламя сжигающей бездны адских кругов. Только вышло всё наоборот.       Почему Господь оставил её и бросил в логово самого дьявола? За что ей предстояли такие испытания? Она послушная и невинная, ни разу в жизни не причинила никому зла, ответственно выполняла всю работу и неистово молилась Богу, помогала тем, кому требовалась помощь, сопереживала и вела достойный образ жизни.       Неужели никакого, чёрт бы его побрал, Бога нет?!       Она тяжело поднялась с постели, испытывая сокрушительную слабость, распахнула шторку шире, и опухшие глаза принялись лихорадочно выискивать путь к спасению.       Если Господь оставил её на произвол судьбы, то никто, кроме неё самой, ей не поможет.       Дверь и окна были закрыты, но Гермиона, поправив мятое платье и чуть не споткнувшись о подол, сиганула к окну, чтобы попытаться открыть створку, но, к её разочарованию, за ним стояла решётка, да и высота до земли была приличной. Прижавшись к раме и сдерживая новый поток слёз, она бегло оглядела густой лес, обступивший дом, раскинувшуюся над ним безлунную ночь, конца которой по-прежнему не было, затем прогнала секундное отчаяние и бросилась к двери. Осторожно схватив ручку, она аккуратно опустила её вниз, приоткрыла дверь и высунулась наружу, дикими глазами вглядываясь в коридоры.       Кругом стоял мрак, и ни одной свечи не было зажжено, поэтому Гермиона осторожно покинула комнату, приподняла и сжала в ладони юбку, чтобы не шуметь, и на цыпочках скользнула в темноту, интуитивно выбирая путь, по которому идти к спасению.       Ей с успехом удалось преодолеть второй этаж, найти лестницу и аккуратно спуститься по ней, а затем понять, что это был холл, двери из которого вели наружу. Пробираясь на ощупь по темноте, она медленно приблизилась к высоким дверям, осторожно толкнула, и свежий воздух ударил ей в лицо. Вдохнув запах свободы, уже не думая, она выскользнула на улицу, преодолела небольшие ступеньки и со всех ног босая бросилась в густой лес, ощутив, как сердце громко затрепыхалось, предчувствуя лучик спасения. Она побежала так быстро, что казалось её подгонял сам ветер, задувая в спину и поднимая за ней сухую прошлогоднюю листву, беспечно укрывающую землю.       Она бежала, не разбирая дороги, лишь бы убраться подальше от зловещего места, не задумываясь, в каком направлении бежит, ведь определённо она куда-то выйдет из леса, а там найдёт путь к епископу, чтобы предупредить и найти в святых стенах спасение.       Спасение, которым её не наградил Господь.       Гермиона остановилась, чтобы перевести дух, припала к земле, не чувствуя ног, задыхаясь от бега. Лёгкие больно жгло, но это было сущим пустяком, который не мог остановить её. Ослабнув лишь на несколько мгновений, она тяжело поднялась снова на ноги, подняла юбку и побежала дальше.       Она бежала до отчаянного бессилия, пока ноги не подкосились, и упала, запнувшись о какую-то корягу, рассекая кожу на ступне. Зажмурившись от боли, она меланхолично качнулась взад-вперёд, зашипела, перебарывая болезненное чувство, затем спрятала в ладонях лицо и позволила себе несколько минут отдышаться, глубоко вдыхая ночной воздух грудью.       Сердце успокаивалось, возвращая более ритмичный пульс, и когда Гермиона полностью пришла в себя, подняла голову, тряхнув спутанными волосами, вдруг увидела меж деревьев скользнувшую тень, что враз исчезла, словно её и не было.       — Вы сбежали, выбились из сил, а что собираетесь делать дальше? — раздался за спиной холодный голос.       Та резко вздрогнула, неуклюже предприняла попытку подняться на ноги, и как только ощутила почву под ногами, пронзительно взвизгнула, почувствовав боль в стопе, запнулась обо что-то и снова упала. Она тяжело задышала, во все глаза уставившись во мрак, откуда разнёсся голос, и с придыханием истерично залепетала:       — Отпустите меня! Не подходите! Не трогайте!       Она наконец привыкла к темноте и смогла различить слабые колыхания чёрной мантии возле одного из стволов деревьев. Лишь на мгновение блеснули в ночи глаза и снова потухли, но Гермиона теперь точно знала, где находится вампир.       — Вы в паутине.       Та судорожно всхлипнула, её захватили сумасшествие и истерика от понимания, что сбежать не удалось, и резко притянула ладони к волосам, пытаясь сбросить иллюзорно замешавшие нити, в которых она могла запутаться в лесу, пока бежала, не видя ничего перед собой, и пока она рвала волосы, сходя с ума от поступающего страха, вампир бесшумно подошёл к ней ближе.       — В моей паутине, — уточнил он, наклоняясь к Гермионе, отчего та, увидев его перед собой, спиной принялась отползать назад, чувствуя, как сердце снова пробивается в глотку, чтобы резать и разрывать её бешеными ударами.       — Прошу вас, н-не надо...       Она попыталась снова подняться на ноги, но в этот раз ей не позволил господин Риддл, схватив её за лодыжку и потянув на себя.       — Вы пренебрегли моим гостеприимством.       Та во все глаза ошеломлённо уставилась на вампира, едва ли понимая, что он ей сказал.       — Я предоставил вам лучшую комнату, мисс, — продолжил он и, наконец, показал слабую улыбку, которую Гермиона смогла различить в темноте. — Что вам в ней не понравилось, что вы сбежали?       — Вы... вы чудовище, — вкладывая всю ненависть, которая поглотила её разум за одну секунду, гортанно прошептала она и попыталась выдернуть ногу, но тот держал мёртвой хваткой, не позволяя сдвинуться с места.       — Если вы не можете самостоятельно смириться со своей участью, то позвольте я помогу вам? — сменившимся на добродушный тоном предложил господин Риддл.       — Нет! Не нужно! Отпустите!       — Вам станет легче.       — Я не хочу к вам! Я не хочу! — закричала она, снова дёргаясь, чтобы отползти, но тот, наоборот, приблизился к ней и опасно оскалился, из-за чего та не смогла сдержать слёз, ощущая всю безнадёжность, и захрипела.       — Вы захотите, — убедительно произнёс господин Риддл, и его голос начал проникать в разум, как яд, прожигая нервы и растворяя их. — Вы вернётесь со мной сейчас же назад, если не хотите продолжить свою пробежку по лесу.       Она замолчала, ощущая дурман, который насильно заставил её медленно шелохнуться, опереться ладонями о землю и попытаться встать на ноги. Господин Риддл выпрямился вместе с ней, протянул ей руку, и та отстранённо пронаблюдала, как непослушная ладонь сама потянулась к нему и коснулась прохладной кожи.       — Н-нет... нет, вы не можете меня заставить... — сдавленно прошептала она, чувствуя, как пальцы сомкнули её ладонь.       Тот издал смешок и повёл её по лесу в обратном направлении.       — Разве вы не видите, что идёте сами?       Та хотела что-то ответить, но язык не слушался, словно ему запретили двигаться, потому только в разуме кричала болезненная, изнывающая сумасшествием мысль, что ей ни за что не хочется идти назад. Она тяжело дышала, но послушно шла рядом, несколько раз оступаясь на раненой стопе, после чего господин Риддл остановился и повернулся к ней. Он стремительно обхватил её за плечи, поднял под коленками над землей, не получив никакого сопротивления, и очень быстро и бесшумно понёс её назад.       Гермионе показалось, что величественный дом, из которого она сбежала, был куда дальше, а сейчас почему-то слишком быстро они подобрались к нему. Весь путь она пыталась приложить всю свою волю на то, чтобы хоть как-то шелохнуться, и с отчаянием понимала, что не может заставить себя даже шевелить губами — лишь обжигающие слёзы текли по щекам, устремляясь к спутавшимся волосам. В голове происходили взрывы, сводящие её с ума и заставляющие произвольно подрагивать телом, — она сгорала от неумолимого стыда после того, что с ней сделали, и до острой боли в груди старалась не думать, что её может ждать впереди, только просветы разразили разум, как молнии, подписывая приговор хуже смертного.       Господин Риддл занёс её в сумеречный дом, в абсолютной темноте прошёл наверх, толкнул ногой дверь комнаты, в которой она очнулась, и, как только её ступни коснулись пола, Гермиона ощутила, что способна двигаться и говорить, потому, не теряя ни секунды, метнулась в угол и истерично громко закричала:       — Зачем вы снова привели меня сюда?!       Господин Риддл прошёл к ней, наблюдая, как та буквально вжимается в угол и медленно скатывается вниз, чтобы накрыть себя руками, больно сжать и не подпускать к себе никого. Она дёрнулась, когда он положил ей на колено руку, и со всей силы отпихнула назад, но тот даже не отстранился, а наоборот, опустил голову, чтобы посмотреть ей в испуганные глаза. Усвоив урок, что ловить взор вампиров ни в коем случае нельзя, Гермиона спряталась в волосах и свернулась комком, глухо отозвавшись:       — Не трогайте меня! Я не хочу вам подчиняться!       — Мне не нравится, когда такие красавицы, как вы, оказывают сопротивление, но последнее желание жертвы для меня закон, — на выдохе протянул господин Риддл, убрал ладонь и выпрямился во весь рост, отступая на несколько шагов назад, затем куда-то в пустоту позвал: — Антонин.       Гермиона ничего не услышала, кроме глухо продолжающей стучать крови в ушах, приоткрыла глаза и посмотрела в темноту на пол, заметив возле себя пару ног, обутых в сапоги с золотой роскошной бляшкой. Это был господин Долохов.       От новой волны ужаса она издала протяжный гортанный вскрик и сжалась сильнее, вцепившись в свои предплечья, как вдруг её коснулась чужая рука, и пальцы медленно проникли в волосы, разглаживая их к низу.       До тошнотворного безобразия это было приятным.       Она боролась с очарованием, сильнее вдавилась в стену, неистово задрожав, и больно воткнула ногти в кожу, лишь бы сбросить разносящееся по телу околдовывающее тепло, но ладонь уже опустилась к её щеке, из-за чего та, приложив всю волю, дёрнулась, тряхнув волосами, сбрасывая с себя руку, и уткнулась в колени, зажмурив глаза и убеждая себя, что ни за что не посмотрит на вампира.       Несколько мгновений стояла безмолвная тишина, как вдруг чужая ладонь снова вонзилась в волосы и резко подняла ей голову, потянув назад. Та судорожно всхлипнула и принялась отталкивать от себя нависший силуэт, забарабанив по рукам и ногам, но вампир был непреклонен — он стремительно мотанул её волосы на кулак и сильнее отдёрнул назад, чтобы та от боли открыла глаза и посмотрела на него. Лишь на миг её ресницы вздрогнули, но уже не сомкнулись, уловив мерцание завороженного взора, после чего крепкие руки обхватили её за плечи и насильно потянули вверх, а Гермиона принялась сопротивляться, забрыкавшись и душераздирающе закричав на всю комнату.       Господин Долохов больно сдавил её и поволок из угла в центр комнаты, стойко снося все попытки Гермионы вырваться из цепких рук. Она хваталась в мантию, чуть ли не разрывая её, отталкивала от себя вампира, изо всех сил размахивала руками, нанося удары куда приходилось, пыталась уцепиться за посторонние предметы, бросалась к ладоням, чтобы укусить, но тому, казалось, было абсолютно плевать на все происки Гермионы. Господин Долохов швырнул её в сторону, и та упала на занавеску, скользнувшую с петель, запуталась в ней и устремилась на кровать. Выбравшись из плена плотной ткани, она мгновенно опёрлась на локти и дёрнулась, чтобы отползти, заметив подступающего к ней господина Долохова, опасно поблёскивающего взором, и ей удалось избежать грубого захвата за лодыжку, быстрее притянув к себе ноги. Но стоило ей отползти ещё дальше, как она упёрлась макушкой в чью-то грудь, пронзительно вскрикнула и тут же обернулась назад, уловив серебристый взор, пристально смотрящий на неё. Нащупав пальцами один из цветков, она нервно сжала его, сминая до глухого хруста, и уже приготовилась подскочить, но не успела. Прохладная ладонь тут же накрыла её лицо, зажав рот, превратив крик в мычание, а руки только дёрнулись, чтобы притянуться и вырвать себя из цепких ладоней вампира, как кто-то их перехватил за запястья и прижал к белоснежному покрывалу. Она дёрнулась грудью вперёд, чтобы хотя бы соскользнуть из хватки господина Эйвери, нависшего над ней как самая страшная тень, сбросившая соломенные волосы к перепуганному лицу, концы которых невольно защекотали её, но тот держал её слишком крепко, и Гермионе стало трудно дышать из-за закрывающей её рот ладони.       Ногами она забилась о мягкую поверхность, но кто-то осадил её сверху, перехватив дёргание, и та, обессилев, судорожно захныкала в намокшую от слёз ладонь господина Эйвери, который притянулся к ней ближе, довольно грубо отпихнул её, чтобы она грудью выгнулась вперёд. Ощутив прикосновение чьих-то прохладных губ на ключице, Гермиона с новой силой громко вскрикнула, забрыкавшись, но тут же ослабла, зайдясь в безутешных рыданиях. Она почувствовала, как вампир, который сдавливал собой её колени, задрал юбку и скользнул ладонью к животу, где запульсировала кровь и что-то болезненно сжалось, устремив её оттолкнуться от прикосновения. Её тело снова забрыкалось, но господин Эйвери, нависший над ней, тут же протянул ладонь к оборкам на груди и стремительно проник под мятую ткань, пальцами обхватив грудь, вызвав ещё один душераздирающий крик, потонувший в держащей её губы ладони. Он выпустил её груди из ткани, обнажив прохладному воздуху комнаты, и в ту же секунду губы другого вампира прикоснулись к одной, жадно обхватывая трепещущую кожу, вызвав протяжный вскрик, переходящий в стон.       Гермиона, не помня себя, мёртвой хваткой вцепилась одной ладонью в покрывало, а в другой продолжала сжимать бархатный погибший цветок, судорожно вздымая грудью от жарящих прикосновений на теле, и совсем опустила голову на кровать, жмурясь и сгорая от плавящих манипуляций.       Чужая ладонь с живота скользнула к паху, и чьё-то горячее дыхание обдало ей промежность, заставив тело лихорадочно трястись, предчувствуя что-то более страшное и мучительное. Она в ужасе распахнула глаза, не в силах больше держать их закрытыми, и встретилась с напротив вожделенно смотрящим на неё серебристым взором. Господин Эйвери медленно убрал ладонь с изнеможённого лица, показал очаровательную улыбку, из-за чего у той сердце пропустило глухой болезненный удар, подался к плечу и осторожно оголил его.       — Может быть, передумала и подчинишься? — поинтересовался он с ухмылкой.       Гермиона испустила отчаянный вздох и не своим голосом взмолилась:       — Не трогайте, прошу вас! Не трогайте! Отпустите!       Тот медленно опустил глаза и сквозь насмешливую улыбку разочарованно прошептал:       — Тогда кричи.       И в следующую секунду она ощутила, как невозможно ласковое касание к её промежности вызвало непоколебимую волну дрожи, затрепетавшую её тело так, что она дёрнулась грудью вперёд, позволяя другим губам, нежно ласкающим сосок, впиться в неё. Она вскрикнула, забрыкавшись, но сладострастное томление, полностью обуявшее её, отяжелило тело. Тонкие губы господина Эйвери впились в оголённое плечо, плавно устремляясь к шее, и та опять издала истеричный стон, закатывая глаза от невыразимой истомы, враз нахлынувшей на неё. Языки и пальцы неумолимо ласкали её, вырывая душу из груди и разрывая на части, а живот дёрнулся в болезненном спазме, сладость которого показалась уж слишком невыносимой, прожигающей и с ума сводящей.       Она заелозила на покрывале, с бессилием пытаясь освободить запястья от захвата, а тело предательски дрожало, покоряясь умелым жестам, и, к её стыду и ужасу, принялось отзываться, притягиваясь к ласкающим её грудь губам и горячему дыханию, направленному ей в промежность. Ещё немного, и Гермиона ощутила, как кто-то раздвинул ей подрагивающие ноги, палец вошёл в неё, собирая безудержно струящуюся из неё влагу, прикоснулся к чему-то внутри, вызвав болезненный импульс, и та заскулила, уже не зная, чего желает больше: чтобы её отпустили или поскорее завершили начатое до конца.       Губы господина Эйвери опустились к свободной груди, наряду с другим языком заласкав измученную кожу, после чего другие губы поднялись выше, припадая к шее, имитируя укусы. Гермиона приоткрыла туманные глаза и сквозь пелену различила шелковистые тёмные кудри, мягко ласкающие ей щёку, — её запястья держал господин Долохов, сначала жадно мучавший её грудь, а сейчас перебравшийся к шее.       Она не успела осознать, что у её колен находится господин Риддл, как он в тот же миг погрузил в неё ещё один палец, и Гермиона протяжно простонала, превратив возглас в хныканье. Её телу было до безобразия желанно всё то, что с ним делали, но разум пытался заковать его в клетку, проявить отвращение, подавить разрывающие внутренности импульсы и продолжить дальше бороться за свою жизнь. Тело предало её, интуитивно отзываясь всем с ума сводящим ласкам, сгорая в своём жаре и напитывая им тяжёлый воздух, который вдыхали вампиры, загорались глазами и умопомрачались от его тепла.       Они беспорядочно сминали ей платье, обнажали тело, изучали намокшую от сладких пыток кожу и вводили жертву в мучительный экстаз, противоречивость которого испепеляла нервы и выводила Гермиону на грань сумасшествия и умопомрачения, заставляя её биться в судорогах, больно жалящих нутро, и скулить от спектра открывшихся ощущений, что невозможно было выносить.       Господин Риддл задрал юбку ещё выше и губами прикоснулся к животу, жадно захватывая участки и собирая с них влагу, из-за чего Гермиона напряглась и невольно стала сжимать ноги, стремясь сдвинуть их вместе, но тот тут же поднял и подогнул ей колени, и теперь они стали сжимать бока господина Риддла, который подобрался губами к её боку и нежно прикусил его. Та протяжно всхлипнула и не в силах терпеть истому от сладострастного касания, начала ворочаться и отползать выше, до боли сжимая кулаки, пока голова не свисла за кроватью вниз, но господин Риддл на несколько мгновений отпрянул от неё, разжал ей ноги, обхватывающие его, схватил за бедра и потянул назад, затем снова принялся изучать тело, пропадая в ласкающих слух истеричных стонах, в которых забилась Гермиона, осознавшая, что дурманящей пытке не будет конца.       Только сейчас она поняла, что господин Долохов уже перестал держать её запястья, и попыталась поднять руки, но они были настолько отяжелевшими, что только смогли шелохнуться, а кулаки сжаться ещё сильнее, разбавляя маленькой порцией боли от впившихся в кожу ногтей нескончаемую истому.       Захваты господина Эйвери, имитирующие укусы на груди, прекратились, и он скользнул обратно к плечу, а после грациозно взял в ладонь непослушную руку Гермионы, выпрямляясь, притянул её к себе и дыханием выжег дорожку к запястью, губами захватывая тонкую кожу, за которой трепетали нити артерий со струящейся кровью. Другой рукой он принялся разжимать мёртвую хватку ладони Гермионы, в которой была смята лилия, и когда у него это получилось, тут же приложил к своей щеке, прикрывая веки, вдыхая аромат, и заставил вспотевшие пальцы вонзиться в шёлк соломенных волос. Испорченный цветок выскользнул и упал вниз, и в этот момент Гермиона широко распахнула глаза и пронзительно взвизгнула, ощутив что-то твёрдое, упирающееся в промежность, а губы господина Риддла поднялись к груди, принявшись ласкать её. Тело сначала отзывчиво потянулось вниз, но от ошеломления Гермиона моментально начала извиваться, пытаясь отползти выше, только на её плечо надавил господин Долохов, оторвался от истерзанной губами шеи и впился в пересохшие, поглощая истеричный звук протеста.       Она задрожала, ощущая на подступах промежности член, забрыкалась, из-за чего господин Эйвери и господин Долохов снова перехватили её запястья, прижимая локтями к постели, и так пронзительно взвизгнула, когда господин Риддл вошёл в неё, накрывая своим телом, что даже господин Долохов отпрянул от лица, не сумев удержать её губы. Пальцы, вонзившиеся в густой шёлк соломенных волос, сильно сжали их, и Гермиона забилась в судорожных криках, ощущая невыносимую боль, разразившуюся по всему телу. Её затрясло так сильно, что смерть показалась бы лучшей наградой за муки, которые приходилось испытывать.       Господин Риддл принялся медленно двигаться в ней, каждый раз вызывая новый душераздирающий крик, и его опасно блестящие глаза устремились к изнеможённым чертам Гермионы, которая ничего не видела перед собой, ошеломлённым взором уставившись в густоту чёрного потолка. Два других вампира также завороженно уставились на жертву, улавливая тяжёлое дыхание, её ужасом притягиваясь ближе, и застучали зубами, опуская головы к обнажённым плечам, вдыхая воздух, пропитанный болью и похотью. Их губы стали жёстче вонзаться в кожу, осыпая жадными поцелуями от предплечья до запястья. Разум Гермионы погрузился в тягучий болезненный мрак, как вдруг её разразила ещё одна невыносимая вспышка боли, застилая пелену в глазах кровавым оттенком, — тонкая кожа на запястье проткнулась клыками господина Эйвери, и болезненность от укуса сменилась странным ощущением, щекотливо пробежавшимся от плеча до кончиков пальцев. Она издала страдальческий стон, закусив губу и до крови проткнув её, как тут же к ней притянулись губы господина Риддла, накрывшие её опухшие и больно сдавившие в своих.       Страшная истома исколола дрожащее тело, как снова перед глазами всё окрасилось в мутный кровавый цвет, а нестерпимая боль одолела другое запястье, в которое вонзились клыки господина Долохова, вызвав точно такое же странное щекотливое ощущение, пробежавшееся от плеча к пальцам.       Внутри стала разливаться горячая субстанция, стремительно направляющаяся по артериям к груди, прожигая натянутые до предела нервы, вызывая гортанные всхлипы, тонувшие в глотке господина Риддла. Он резко отстранился от истерзанных губ, притянулся к трепещущей кровью шее и осторожно вонзил клыки в кожу, продолжая медленно двигаться внутри Гермионы и ладонью сдавливать её грудь.       От укуса, болью отдавшегося в разум, она выгнулась, вскрикнув, а затем томно выдохнула и тряпичной куклой упала обратно на кровать, закатив глаза, ощущая, как жгучее тепло ядом проникает всюду, вызывая лихорадочную дрожь, щекочущую и сладко дразнящую своей слабостью и бессилием.       Болезненность внизу живота через некоторое время стала отступать, сменяясь на что-то тягучее и до одури приятное от скольжения члена внутри, и вскоре Гермиона ощутила, как одно запястье стала согревать проступившая из раны кровь, устремившаяся по предплечью к белоснежному покрывалу, пропитывая и окрашивая его в алый цвет. Господин Долохов губами собрал часть крови и поднялся выше, к сгибу локтя, осторожно вонзил клыки, вызвав очередное вздрагивание покорённого тела, умопомрачённо опуская веки, в то время как господин Эйвери жадно продолжал высасывать кровь из другого запястья, сильнее сжимая ослабнувшую ладонь Гермионы, запутывая её пальцы в шёлковых волосах.       Кровавые нити свили паутину в глазах Гермионы, разум которой оставил её, предав только странным ощущениям, перемешанным с обжигающим томлением и сладострастной истомой, иногда пронизывающейся агонией от укусов на руках и шее. Она испускала судорожные вздохи от новых прикосновений, устремлялась в мягкую алую бездну умопомрачения и остро слышала, как стук сердца грохочет в ушах, отбивая успокаивающий ритм, перемешавшись с судорожными вдохами вампиров, наслаждавшихся её кровью.       Господин Риддл неохотно отступил от шеи, из которой вытекла тоненькая струя крови, устремившись к покрывалу, и опустился к груди, заласкав языком кожу, а позже вонзив в неё клыки, отравляя болью и обжигающей слабостью. Гермиона тихо простонала, подавшись вперёд к вампиру, и тот глубже вошёл в неё, ощутив, как нервно бьющиеся колени в один миг сдавили его бока и снова обессиленно опустились вниз.       Пропадая в неге покорившего её сладострастия, вызванного очаровывающим ядом, она стала им нравиться.       Господин Эйвери неохотно отстранился от истерзанного запястья, ладонью ласково поднялся к плечу, притянулся к мокрым губам и медленно проник языком внутрь, призывая одурманенную Гермиону отозваться ему. Она дарила ему тяжёлое томное дыхание, перемешанное с гортанными стонами, позволяла хозяйничать во рту и даже сама заскользила языком в ответ. Её пальцы снова смяли шелковистую солому, вздрагивая от движений господина Риддла, и притягивали распалившегося господина Эйвери к себе ближе, на что он задрожал зубами и прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержать себя, чтобы не прокусить. Получив сладострастный ответ жертвы, он томно вздохнул, выпустив истерзанную плоть, и сладко улыбнулся Гермионе в губы, принявшись ласково тереться о её щёки, нос, губы, глаза и нежно вонзать пальцы в спутанные волосы, глубоко вдыхая их цветочный аромат. Сквозь кровавую паутину она нашла его серебристый горящий взор, испепеляющий её своим возбуждением, и судорожно выдохнула ему в лицо, обжигая горячим дыханием, как только господин Риддл отпрянул от её груди, осторожно вынул член из промежности и губами скользнул по рёбрам ниже, вонзая клыки в бок, протыкая ими горячую кожу.       Господин Долохов выпустил её локоть и припал к шее с не прокусанной стороны, вонзил зубы и вызвал новый болезненный вскрик, потонувший в прерывистом стоне, пойманном губами господина Эйвери, который снова углубил её в горячий поцелуй, одной ладонью продолжая нежно путаться в каштановых волосах, а другой опускаясь к груди, чтобы обласкать её. Та от прикосновения опять задрожала, отзывчиво подалась вперёд и протяжно простонала, превратив возглас в болезненный всхлип от того, что господин Риддл опустился ниже живота, скользнул языком о промежность и укусил в бедро, сунув пальцы ей внутрь, собирая влагу в узких стенках организма. Он так жадно прижался к её коже, что Гермиона сильно выгнулась, туманным взором уставившись в глаза господину Эйвери, и ошеломлённо выдохнула ему в губы, задрожав от изнывающей истомы, больно сводящей внутренности. Господин Долохов глубже вонзил клыки в шею, и стук крови напрочь затмил сознание Гермионы, превратив её в податливую всем манипуляциям вампиров. Сквозь кровавую пелену она больше не видела ни одного взора, направленного на неё, но странно ощущала, как липкая согревающая кровь устремляется по телу к покрывалу, уже измазанному алыми разводами. Опухшие губы судорожно обхватывали губы господина Эйвери, одна ладонь с силой сжала соломенные волосы, а другая пальцами вонзилась в покрывало, ощутив бархат попавшегося цветка. Она судорожно сжала лилию, снова выгибаясь, и ладони господина Долохова медленно подтолкнули её на себя, разрывая касания губ с господином Эйвери. Он медленно отстранился от искусанной шеи, тяжело дыша и дрожа зубами, спустился ниже и завладел соском, осторожно протыкая нежную кожу, вызвав болезненный вскрик. Господину Эйвери обнажилась шея, в которую он тут же жадно впился, больно сжимая ладонью плечо, и кровь брызнула Гермионе на лицо, перехватив дыхание.       — Он потерял контроль. Он убьёт её, — отдалённо раздался тихий голос господина Долохова, но та не могла и слова понять из того, что он сказал, ощущая, как кровавая паутина стала превращаться во мрак, толкая её в пропасть, над которой её удерживала прожжённая ядом артерия в зубах господина Эйвери.       — Хватит, — стуча зубами, отозвался господин Риддл, отпрянув от истерзанного и измазанного в крови опороченного тела, — она нам ещё нужна.       Бездна становилась мягче покрывала, на ощупь была похожа на шёлк соломенных кудрей, глаза закатились, и последнее, что услышала Гермиона, это бархатный голос господина Риддла:       — Джонатан, оставь её. Если хочешь, после успешно выполненного дела я отдам её волю тебе.       Он подобрал мятый окровавленный цветок лилии с постели и сжал его в руках.

***

      Гермиона судорожно выдохнула, ощутив, как что-то острое пронзило её грудь, и широко распахнула глаза, увидев рукоятку кинжала, торчащего из неё.       Она резко поднялась, краем глаза замечая всю обстановку настолько детально, что ей показалось, она когда-то ранее успела рассмотреть её, запомнив наизусть. Её взор бросился сначала к стоящим на столе красным лилиям, пышным букетом благоухающим так сильно, что щекотало ноздри, а затем посмотрела слева от тебя на господина Долохова, как ни в чём не бывало вытащившего кинжал из неё и показавшего озорную улыбку, которую тут же прикрыл чёрной тканью.       Гермиона с невозможной скоростью испуганно отпрянула от вампира и изумилась, обнаружив себя уже в углу просторной комнаты, которую слабо освещал наступивший рассвет. Она хотела взвизгнуть, но моментально вошедший в комнату господин Риддл остановил её жестом, из-за чего та не смогла даже всхлипнуть.       — Молчите.       Во все глаза она уставилась сначала на них, бегло заметив на них привычную одежду и скрывающие лица маски, затем на себя, заметив, что на ней уже было другое опрятное тёмное платье с кружевными оборками, а над краем их виднелась ссадина на коже, совсем не похожая на то, что недавно её сделали кинжалом, вонзив его до рукоятки.       Ей хотелось закричать, высказаться, но что-то тяжёлое и сдавливающее в её разуме не позволяло этого сделать.       — Идёмте, мисс, мне нужно кое-что вам рассказать, — мягко позвал её господин Риддл и указал на пышный букет кровавых лилий. — Цветы вам, возьмите.       Как под гипнозом она быстро прошла к столу, взяла в охапку букет и, словно притянутая невидимыми нитями к господину Риддлу, последовала за ним.       Они спустились вниз, зашли в какую-то просторную залу, где их поджидал господин Эйвери, отстранённо стоящий возле каминной полки и внимательно что-то рассматривающий на ней, и Гермиона ошеломлённо поняла, что и здесь приметила все детали обстановки, будто была в ней тысячу раз. Разум, наконец, лихорадочно заработал, собрал воедино все факты, и с губ сорвалось утверждение:       — Вы сделали из меня чудовище...       Она встала как вкопанная, поймав на себе заинтересованные взоры господ, и даже господин Эйвери обернулся и покосился на неё.       — Вы грубо отзываетесь о себе, — наконец произнёс господин Риддл и усмехнулся, проходя вглубь комнаты и останавливаясь возле небольшого столика, после чего обернулся на Гермиону, и та уловила, как едва заметно сузились зрачки. — Вы изменились, стали ещё красивее и... кое-что умеете делать.       — Очаровывать и насиловать жертв, пожирая их кровь? — дрогнувшим голосом, но вкладывая толику ненависти, отозвалась та, сильно сжав букет в руках, из-за чего несколько стеблей переломились.       — Осторожнее с цветами, милая. Такой сорт сложно достать, но мы ради вас постарались.       Она назло хотела выбросить лилии, но ладони будто кто-то сдавил, не позволяя пальцам даже разжаться, не то чтобы выпустить стебли из рук. Закусив губу, Гермиона отвернулась, странно чувствуя себя новую в старом мире, и, прокрутив события прошедшей ночи, обессиленно простонала, не желая видеть никого из вампиров.       — Почему моё тело не слушается меня? — тихо поинтересовалась она и вздрогнула, обнаружив, что тон её голоса показался слишком бархатным и нежным.       — Потому что вы подчинены мне, и я управляю вами, — в тон ей мягко отозвался господин Риддл и издал смешок, после чего приказал: — Повернитесь к нам, вам не за что стыдиться — мы не способны ощущать стыд, и вы теперь тоже.       Та сразу повернулась к ним, словно только что её развернули невидимые руки, и подняла взор на господина Риддла. Он абсолютно был прав: какие бы картинки ей не приходили в голову о случившемся, а никакого оттенка стыда в ней даже не наблюдалось — вместо этого к горлу подступал истеричный смех, и она скривила губы, ощущая, что по следам настигает гнев, подталкивающий прямо сейчас же задушить вампиров собственными руками. Жаль, что это невозможно.       — Как убить вампира? — с раздражением спросила она.       Трое одновременно издали смешки.       — А вам зачем? — отозвался господин Долохов, пересекая комнату, прикоснулся к волосам Гермионы, бросив на них завороженный взор, и с усмешкой поинтересовался: — Неужели хотите загубить такую красоту?       — Нет, — твёрдо отозвалась та, желая отшатнуться, но будто приросла к полу, — убить вас.       Маска немного собралась в складки, означая, что он улыбается. Господин Долохов перевёл взгляд ей в глаза, и та почему-то ощутила тень очарования, из-за чего подалась немного вперёд и прикоснулась к его локтю, словно сейчас упадёт, если не зацепится. Тот усмехнулся, отошёл на шаг, сбрасывая держащую её ладонь, и посмотрел на господина Риддла, в то время как Гермиона тряхнула головой, сбрасывая мимолётное наваждение, и гневно прошипела:       — Неужели я не могу ничего с этим сделать? Неужели мне всегда придётся быть контролируемой вами? Лучше убейте меня, чем...       — Как пожелаете, мисс, но прежде вы сделаете то, чего мы от вас ожидаем, — перебил её господин Риддл.       Наступила тишина, в которой Гермиона обдумывала прозвучавший ответ, и поняла, что он её абсолютно не устраивает. Отвратительное чувство подползло к ней змеёй, убеждая, что она не собирается просто так быть управляемой кем-то, совершить страшное деяние, а после стать ненужной и попросту уничтоженной. Название этому чувству было месть.       Она чуть сильнее обхватила стебли лилий и максимально спокойно спросила:       — Я могу поставить их в вазу?       Господин Риддл после секундной заминки кивнул, и Гермиона легко прошла к каминной полке, где уже сразу же успела приметить вазу, аккуратно поставила букет под пустым взором господина Эйвери, стоящего с ней рядом, а после повернулась к остальным и как ни в чём не бывало спросила:       — Так и как мне убить себя, если моё отвратительное существование станет слишком невыносимым?       — Вам знать об этом не обязательно, и вы всегда можете обратиться к нам.       — К тому же, кто вам сказал, что в дальнейшем вы останетесь в живых? — усмехнулся господин Долохов.       — Вы оставили в живых Друэллу Розье.       Двое переглянулись, после чего господин Риддл посмотрел на Гермиону и ответил:       — Как вы поняли, что мисс Розье перестала быть человеком?       — По-вашему, она успешно сбежала от вас троих, и вы даже не смогли завершить начатое? — выгнув бровь, поинтересовалась Гермиона таким тоном, словно принимает собеседников за дураков. — Неужели вы принимаете меня за идиотку? Я достаточно начитана и умею складывать факты, чтобы сделать правдивые выводы, несмотря на то, что девушка.       Она ощутила пристальный серебристый взор господина Эйвери на себе, но предпочла проигнорировать, продолжая поочерёдно оглядывать двух других господ.       — Мисс Розье жертва неудавшегося плана, — наконец отозвался господин Риддл. — Вашу роль должна была выполнить она, но, к вашему сожалению, она не подошла по признаку невинности, чего нельзя сказать о вас. Мы в самом деле выбрали сначала её, но, когда она стала подобной нам, заметили, что прекрасные лилии не изменили свой цвет, а значит...       — У вас что? Лилии как-то заколдованы? — не сдержала свой вопрос Гермиона, искренне заинтересовавшись.       — Помните, я вам рассказывал, что существует поверье: вампиры боятся лилий? — склонив голову набок, отозвался господин Риддл. — Им просто неприятно, когда эти чудесные цветы не окрашиваются в красный цвет.       — Всего лишь неприятно? Мне кажется, вы что-то недоговариваете, господин Риддл.       — В любом случае мисс Розье нам нужна: она доносит о делах епископа. Когда вы убьёте его, то в ней не будет больше никакой ценности.       — И вы её убьёте, верно? — глухо закончила мысль Гермиона и закусила губу, устремив взор в пол, затем подняла обратно и ещё тише добавила: — Я вам тоже стану не нужна.       — Вы нам не помешаете, — уклончиво отозвался господин Риддл. — Поэтому выбор о вашем дальнейшем существовании я даже оставил бы на вас, если господин Эйвери не выразил бы желание взять вас под свой контроль.       Гермиона повернулась к названному вампиру и сузила глаза, на доли секунды пристально изучив сияющий серебром взор, затем резко повернулась обратно к господину Риддлу.       — Вы хотите сказать, что моё дальнейшее существование обязательно под чьим-то контролем? А кто контролирует вас?       Господин Риддл вскинул брови, изумляясь, как быстро она выстраивает логические цепочки.       — Никто.       — Значит, и я могу стать сама по себе, не так ли?       Господин Риддл усмехнулся.       — Природа умна даже с такими очаровательными существами, как мы. Новоиспечённый вампир обязательно подчинён тому, кто его создал или кому создатель передал так называемую опеку, до тех пор, пока не сможет адаптироваться и взять свою волю под контроль. Так что если подумываете существовать в обличье вампира, то будьте готовы ближайшие сто лет находиться в чей-то власти. Даже интересно, насколько сильно понравится вам это.       Гермиона усмехнулась в ответ и, не сдержав улыбку, за которой уже соображала над дальнейшей жизнью, посмотрела себе под ноги.       — Не думайте, что я не знаю ваших мыслей, — мягко продолжил господин Риддл. — И поверьте, за сто лет вы изменитесь так, что любая месть по отношению ко мне приобретёт нелепый смысл. Вы так же, как и мы, будете убивать людей, совращать их, терзать и испытывать. Это наша природа, и вряд ли вы та, кто сможет пойти против неё. Вам придётся питаться кровью. Вы уже голодны и сегодня получите возможность утолить свою жажду.       — У меня нет никакой жажды, — довольно резко оборвала Гермиона.       — Дождитесь наступления темноты и сами всё узнаете, — усмехнулся господин Риддл.       Та не сдержалась и скрипнула зубами, затем посмотрела на собеседника и задумчиво спросила:       — Почему вы не хотите оставить мисс Розье? Или она сама изъявила желание покончить с этим?       — То, что ждёт мисс Розье, вас не касается. Ей никто не давал выбора, а причины этого я не намерен оглашать вам.       Гермиона снова погрузилась в размышления и спустя некоторое время спросила:       — Вы говорили, что вампиры не могут убить духовника, но я же стала этим существом.       — Я намеренно не уточнил, что девушка, лишившаяся девственности с вампиром, должна стать вампиром. Так бы вы меньше боялись, а знаете ли, ваш страх был необычно вкусным — никто из нас подобного не встречал, — улыбчиво пояснил господин Риддл.       Если бы Гермиона могла, она точно залилась бы румянцем, но она продолжила неподвижно стоять, внимательно наблюдая за вампирами, которые в один голос легко рассмеялись.       — Вечером вы придёте сюда, и мы завершим начатое, а пока можете заняться собой. Хорошего дня, — деланно дружелюбно завершил господин Риддл, отступая к выходу, после чего добавил: — Не показывайтесь никому на глаза и держитесь подальше от людей.

***

      На закате они привели её к церкви — оголодавшую, озверевшую, опасно сверкающую глазами, не желающую видеть ничего кроме того, в ком течёт кровь. Господин Риддл был абсолютно прав, что вскоре она ощутит жажду, но она даже не полагала, что настолько мощно — в голове отдалённо стучали чужие сердцебиения, привлекая её внимание, и только контроль господина Риддла помог ей добраться до нужного места, не свернув с пути, чтобы полакомиться чьим-то стуком сердца, что ей было до невозможности желанно. Разум то и дело рисовал красочные картины того, как она вонзает клыки в плоть и ощущает утоление, сбрасывающее оковы жажды, а к наступлению ночи ни одна здравая мысль не укладывалась в голове, превращая её в неукротимую хищницу, движимую только инстинктами.       Трое с любопытством наблюдали, как она, сдавленная волей, жадно прислушивалась к сердцебиению, звучавшему где-то за несколькими стенами святыни, и нетерпеливо ожидала позволения ворваться внутрь и избавиться от невыносимого чувства, прожигающего глотку.       Наконец, они переступили порог церкви, пересекли главную залу и направились в опочивальню епископа.       — Доброй ночи, Ваше Преосвященство, — с порога начал господин Риддл, как только завидел епископа, готовящегося ко сну — он снял накидку и аккуратно убирал её в шкаф.       При звуке голоса епископ Снейп резко крутанулся и пристально осмотрел каждого.       — Как вам спится по ночам, когда вы посчитали нужным отправить на тот свет вашу подопечную, взорвав её дом? — с насмешкой мягко поинтересовался господин Риддл, подходя ближе к духовнику.       — Теперь, полагаю, будет не хорошо, зная, что дьявол успел прибрать её к рукам, — сканирующим взором окинув ничего не понимающую от жажды Гермиону, отозвался епископ и изогнул уголок губ в усмешке.       — Простите нас, что посмели нарушить ваши планы, — приторно вежливо отозвался тот, поклонившись. — Понимаю, что вы преследовали благую цель, дабы спасти её невинную душу, желая не отдавать нам на растерзание, но Господь Бог решил распорядиться, очевидно, по-другому, добродушно отдав её нам.       — Не смейте обращаться к Господу, исчадья ада, — холодно оборвал их епископ, направив колючий взор на господина Риддла.       — Тогда отпустите нам этот грех, Ваше Преосвященство, — продолжал издеваться господин Риддл, и трое издали в один голос смешок, после чего тот спокойно поинтересовался: — Позвольте узнать: почему вы не боитесь нас?       — Вы прекрасно это знаете и без меня. Ни один вампир не способен убить духовное лицо, ибо Господь Бог милостиво оградил нас от происков таких тварей, как вы, — медленно вздёрнув подбородок, отозвался епископ и коротко улыбнулся. — Но любопытно и мне: зачем вы сюда пришли? Указать на то, что я не смог уберечь её?       Он кивнул на Гермиону, жадно смотрящую на него, и склонил голову набок.       — О нет. Ради этого мы бы к вам не пришли, будьте уверены. Я преследую куда более интересную цель, и, полагаю, Его Высокопреосвященство архиепископ Дамблдор успел уже что-то рассказать вам — вы же недавно начали состоять в ордене Феникса и пусть не все секреты, но некоторые уже наверняка знаете. Так вот, есть некоторые детали, о которых вы никогда не узнаете, а я с удовольствием ими поделюсь перед вашей смертью. Вы в курсе, что ваш орден ведёт войну с вампирами, но знаете почему? Если вы полагаете, что Его Высокопреосвященство не грешен и воюет за святое дело, не желая, чтобы умирали люди, то ошибаетесь. Очень много веков назад я был таким же человеком, как и вы, Ваше Преосвященство. Я рос один, мою семью убили вампиры, и знаете кто? Архиепископ Дамблдор. Не смотрите так на меня, вы всё правильно поняли: он такой же вампир, как и я. Он вырезал всю деревню, в которой я рос, в том числе убил и мою мать, от лишения которой меня ждало не самое... приятное детство. Я поклялся себе, что обязательно найду и отомщу ему. В восемнадцать лет я чудом сбежал из того ужаса, в котором тянулись самые страшные дни моего людского существования, а в двадцать пять я нашёл его, пропутешествовав по миру и собрав знания о том, как можно убить это исчадье ада. У меня не вышло, и вместо того, чтобы убить меня, он решил заключить моё существование в вечность, чтобы я всё время помнил то, что со мной было при жизни, и сжигал себя этим. Признаюсь, эти воспоминания по-прежнему не дают мне покоя, и, вырвавшись из-под контроля Дамблдора, я стал самостоятельным вампиром, но моё чувство мести не угасло. Я преследовал его многие годы, пытался понять, как добраться до него, а он будто насмехался надо мной, и я нигде не мог его достать. Он создал орден, осветив проклятьем всех будущих духовных лиц, чтобы ни один вампир не смог их убить, спрятался за сутаной, принеся в народы религию, которая должна бороться против магии и нечисти, которой сам и является, чужими руками вершит нужный ему мир и порядок, держа в страхе всех вампиров, что скитаются вечность по этому свету. Очень умно и невероятно гениально, как вы считаете? Так что знайте, Ваше Преосвященство, кому вы на самом деле служите.       Епископ молчал, пережёвывая всю услышанную информацию, пока господин Риддл с усмешкой наблюдал за ним, затем тихо продолжил:       — Я нашёл способ, как обойти проклятье Дамблдора, возложенного на всех, кто стал духовником, и я намерен уничтожить весь орден, чтобы ваш архиепископ остался без стражи глупых, ничего не понимающих идиотов, подобных вам, сменившим обычную людскую жизнь на поклонение чему-то невидимому и неслышимому — тому, что вы называете Господом. Не бойтесь, вы не первый и не вы последний.       — Вы... хотите сказать, что нашли способ, как убить духовника?       — Девушка, отдавшая девственность вампиру при людской жизни и ставшая вампиром, — вот ответ к этой загадке.       Епископ заметно побледнел, покосившись на Гермиону.       — И... вы уверены в этом?       — Абсолютно. Не извиняйте меня, но перед смертью будьте честны хотя бы перед собой: вас не я, а архиепископ Дамблдор привёл на эшафот, чтобы встретиться глазами со смертью, а я всего лишь преследую свою цель, и тысячи жизней духовников не смогут остановить меня.       Тот медленно попятился назад, полностью переводя всё внимание на Гермиону, которой воля господина Риддла позволила подойти к епископу ближе.       — Если Господь Бог и существует, то будьте уверены: вашу душу он точно заберёт в рай. Вы хотели спасти душу приближённой и, хоть и не спасли, но я позволю ей убить вас быстро. Прощайте, Ваше Преосвященство, пусть Господь заберёт вас на небеса.       В ту же секунду Гермиона получила свободу и в один миг, поддаваясь неукротимому наваждению, оказалась рядом с епископом, грубо схватив его за грудки, наклонив к себе и вонзив в кожу острые клыки. Тот только и успел забиться в угол и душераздирающе воскликнуть, испустить судорожное дыхание и медленно осесть к полу, пока Гермиона склонялась над ним следом и утоляла свою жажду.       Вампиры молча проследили за тем, как та одержимо напитывала себя, сминая безвольное тело в ладонях, чуть ли не переламывая кости, оставляя под пальцами проступившие глубокие синяки, пока её хватка не ослабла, и, в конце концов, Гермиона не выпустила убитого епископа.       Её глаза расширились, — она резко отстранилась, заглядывая в потухшие чёрные глаза, выпрямилась и попятилась назад, словно не веря, что это совершила она.       — Вы убедились, что не способны контролировать свои инстинкты, мисс? — поинтересовался господин Риддл, подходя к епископу, чтобы проверить его на признаки жизни.       — Я... я... — она изумлённо смотрела на то, что делает господин Риддл, кое-как укладывая мысль, что он был полностью прав, а последние часы её существования были размытыми, обрывочными, и она их практически не помнила.       Так и не продолжив свою мысль и от ошеломления не сумев подобрать слова, Гермиона отвернулась и подняла растерянный взор на двух других вампиров, которые с интересом принялись разглядывать её скривившиеся губы, измазанные кровью, стекающей с обнажённых клыков. Сзади подошёл господин Риддл, положил ей ладони на плечи и улыбчиво произнёс, не думая даже скрывать своё ликование:       — Вы прекрасно справились с задачей. Стоит ли это благодарностей?       Та так и не могла отойти от ошеломления, принявшись медленно ощупывать себя, словно проверяя, она ли это или её подменили, после чего опустила голову, пытаясь собраться с мыслями и укротить возникшую дрожь.       Господин Риддл опустил ладони с её плеч, посмотрел на господина Эйвери и кивнул на Гермиону, после чего тот тут же подошёл к ней, осторожно одной ладонью взял за руку, другой аккуратно прикоснулся к подбородку и поднял ей голову. Улавливая блестящий взор и очаровывая своим, он слабо улыбнулся ей, пальцем аккуратно стёр остатки крови на губе и тихо, ласково произнёс:       — Идёмте, я помогу вам прийти в себя и расскажу, каково быть тем, кем вы стали.       Та податливо притянулась к вампиру, завороженно не отрывая взора от струящегося опасностью серебра глаз, и он попятился назад, дразняще улыбаясь и увлекая за собой Гермиону из комнаты.       — Он же замучает её и убьёт, — когда вампиров в комнате осталось двое, выразил мысль господин Долохов.       — Он впервые так заинтересован, и считаю, что заслужил хоть раз отдохнуть и перестать быть постоянно разумным, страдая от равнодушия в этом мире ко всему, — отозвался господин Риддл, посмотрев на собеседника.       — Она могла бы пригодиться, — не унимался тот. — Её руками можно убить не один десяток духовников.       Господин Риддл долго молчал, затем сузил глаза и глухо отозвался:       — Не уверен, что о ней не пойдёт слух по деревням, но... скажи Джонатану, что право на неё я оставляю пока за собой. Мне нужно подумать над её дальнейшей судьбой, — он медленно снял маску и показал насмешливую улыбку, добавив: — Во всяком случае, даже любопытно, что он разглядел в ней такого, чего не смог разглядеть я.