Охотники на вампиров

      — Только не говори, что ты снова хочешь спрыгнуть с крыши, — очень тихо издалека раздаётся укоризненный тон Джонатана.       Гермиона издаёт смешок, отстраняется от перила и расправляет плечи, поправляя кожаную куртку с позвякивающими замками и аккуратными тонкими цепями. Её взгляд так и продолжает рассматривать нереальную высоту, разделяющую её с уровнем необъятного оживлённого мегаполиса, усеянного кучей многоэтажек, красивыми достопримечательностями и неоновыми огнями, устремляющимися размытыми цветами в хмурое ночное небо.       Она очень любит бывать в таких местах, наблюдать за течением людской жизни с огромной высоты и неоднократно возвращаться к мысли, что это всё ей довелось застать. Гермиона уже не вспоминает о времени, когда была человеком, будто вереница протекающих событий десятилетие за десятилетием стирала из памяти некогда важные детали, теперь ставшие ненужными и никчёмными. Она предпочитает жить здесь и сейчас, глубоко вдыхая сменившиеся за много веков ароматы и наблюдая за тем, как стремительно происходит прогресс всего мира, в котором для неё заключается вечность, сменяясь ещё такой же вечностью.       — Не в этот раз, — улыбчиво отзывается Гермиона и вслушивается в приближающиеся шаги. — Мне понравилась вон та вышка — с неё будет прыгать интереснее.       Она указывает на высокую телебашню, огромным шпилем пронзающую тучное небо, и с вдохновением вновь и вновь рассматривает её, уже представляя, насколько оттуда может показаться неописуемым и захватывающим вид.       — Мы в городе всего лишь третий день, а ты третий раз раздумываешь об этом. Это странное развлечение уже вызывает опасения, — хмыкает Джонатан, ровняясь с ней и бегло осматривая пёстрый вид мегаполиса, открывающийся с открытой крыши здания.       — Ничего подобного. Просто храню надежду, что на третий раз ты сделаешь это со мной, — звонко смеётся Гермиона и наконец поворачивается к нему лицом, оставляя позади оживлённый ночной город.       Она с удовольствием наблюдает за тем, как тот неспешно переводит на неё взгляд и таит в уголках губ уступчивую улыбку, однако мгновенно трясёт вихрями кудрей, отворачивается и отступает к краю крыши.       — Попроси об этом Антонина, он точно не откажет.       Гермиона хмурит аккуратные брови, цепко провожая неспешные движения Джонатана, и наигранно фыркает:       — Зануда.       — Напрашиваешься, — спокойно тянет он сквозь заискивающую улыбку.       — Невыносимая зануда, — с нажимом добавляет та и молниеносно отступает к другому краю крыши, только заметив, как тот резко оборачивается и почти настигает её.       Лишь несколько мгновений он скользит точно по её уклончивым следам, а затем обманчиво меняет траекторию, настигает с другой стороны входа на крышу и стискивает запястья, уводя ей их за спину и прижимая собой к дверному косяку. Гермиона озорно смеётся и тихо с вызовом отчётливо произносит ему в губы:       — Крайне невыносимая зануда.       Джонатан испытующе всматривается в дразнящую его Гермиону и в тысячный раз не может остановить себя и перестать идти у неё на поводу, а ей так безумно нравится играть с ним в кошки-мышки, что при любом удобном случае она только это и делает, чтобы в конце концов ощутить себя зажатой в угол и намеренно распалить, а затем затейливо наблюдать, как он в очередной раз борется со сладострастным инстинктом, отступая от неё и сглатывая разжижающий сладковатый яд.       Мир уже не тот и в нём прогрессирует настоящий хаос, удовлетворяющий всех вампиров своей открытостью и извращённостью, а Джонатану нужна целая вечность, чтобы до конца перестроиться и идти в ногу со временем, за которым живо и непреклонно ведёт его Гермиона, каждый раз сетуя на то, что ему давно пора перестать быть безнадёжным романтиком, слушать классику и зачитываться книгами, которых ему даже за всю вечность не перечитать.       Если несколько веков назад он и другие члены их семьи ломали Гермионе крылья и перестраивали её мировоззрение в более широкий спектр своих возможностей, постепенно обучая контролировать себя и инстинкты, заговаривать зубы, обезоруживать лишь одним взглядом, волей управлять людьми и позволять себе любые извращённые дикости с жертвой, то сейчас она неуклончиво обезображивала Джонатана и Тома, приводя десятки аргументов к тому, что они вечные, а значит, могут быть кем угодно и делать что угодно даже друг с другом. Антонин её полностью поддерживал, и таким образом двое пытались выдернуть двоих из плена привычной им ранней и средневековой среды.       Гермиона была в прошлом и археологом, занимаясь изучением древности, которую не застала при жизни; и переводчиком древних языков, целый век посвятив себя истории и изучению священных иероглифов, секреты которых не давали ей покоя, а затем давшие даже научный прогресс людям; и лирическим поэтом, сутками исписывая на пергаментах неотвратимые мысли и чувства обо всём, что ей удалось за века увидеть; а в последний раз остановилась на исполнительнице с очаровательным голосом, покоряя сердца слушателей, для которых она пела вечерами в блестящем вечернем платье и питалась раздевающими похотливыми взглядами мужчин. С каждым веком Гермиона становилась настолько живой и заведённой, с удовольствием познавая меняющийся мир, что сейчас её уже было не остановить.       В этот раз её очередным увлечением стала новая культура, навязанная новым музыкальным направлением, и пока Джонатан и Том предпочитали по-прежнему вслушиваться в классику и более-менее приучались к блюзовым гармониям, Гермиона и Антонин с огромным удовольствием побывали на современных вечеринках и заразились всем, что на них увидели. Им нравилось с самого начала поднимать волну новой моды и гнаться за ней, из-за чего в гараже их очередного дома стояли мотоциклы, а все стены были заполнены разнообразной атрибутикой.       И в этот раз Гермиона решила попробовать себя в направлении музыкального продюсерства, где её подопытными стали Сириус и Регулус Блэки, а также Эван и новый член семейства Розье — Феликс, обращённый в вампира буквально полвека назад. Они одновременно подхватили эту же моду и соорудили музыкальный коллектив. Пока вампиры вовсю развлекались и втискивались в мир известностью, Гермиона резко выразила желание организовать их продвижение, и новое баловство приносило ей столько блаженства, что даже для вампира она стала слишком безбашенной и фривольной. И если в первую пору Джонатан как-то пытался её остановить, то под мощным давлением Гермионы начал скорее уступать и пусть и с трудом, но вливаться в новый поток жизни.       Они три дня в новом городе — этим вечером состоится очередной крышесносный концерт, на котором Джонатан и Том впервые согласились присутствовать и распробовать ранее неизведанные эмоции от современного развлечения.       Гермиона уверена, что скоро вся её семья прогнётся под реалиями современного мира — осталось только найти в этом то, что завлечёт двоих и пробудит в них привязанность, закрепляясь положительными впечатлениями.       Крайне положительными.       Поэтому в этот раз Гермиона сама усмиряет свой пыл и серьёзно произносит:       — Ладно, сначала мы развлечёмся на концерте ребят, а затем ты обязательно залезешь со мной на эту телебашню.       Пока Джонатан незаметно сглатывает яд, пребывая в борьбе с неугасимыми инстинктами, Гермиона осторожно отступает к выходу и жестом манит за собой, на что тот шумно втягивает в себя воздух и, справившись с собой, следует за ней.       Через некоторое время они оказываются внизу, где на пыльном тротуаре в тени фонарей их поджидает Антонин, докуривая людскую дрянь, отвратительно пахнущую несмотря на то, что в ней заряжена ментоловая капсула. Гермиона немного привыкла к этому, а вот Джонатан слегка морщится, откровенно не понимая, зачем баловаться этой дрянью.       Мир настолько изменился, а вечность настолько растяжима, что они срываются и позволяют себе увлекаться любой ерундой, лишь бы не загрустить, лишь бы чувствовать поток жизни и в идеальном стечении обстоятельств не отставать от неё, чем намеренно и занимается Гермиона, не давая никому заскучать.       — Я уж думал снова ловить тебя внизу, — насмешливо тянет Антонин, выбрасывая окурок в сторону. — Но, очевидно, вы о чём-то смогли договориться?       — Ночью спрыгнем вместе, — отмахивается Гермиона и скрещивает ладони перед собой.       — Я ещё не соглашался, — со смешком качает головой Джонатан и полностью копирует её позу.       Антонин хмыкает и просовывает ладони в карманы кожаной куртки, направляясь к проезжей части, где стоит его «Гелендваген».       — Поехали, нужно забрать Тома от Малфоев. Это займёт не больше минуты.       Оба следуют за ним и занимают места на заднем сидении, в то время как Антонин уже расположился за рулём и лениво облокотился на деревянный подлокотник в ожидании. Иногда Гермиона специально делает всё медленно, как и в этот раз, даже для обычного человека слишком неспешно захлопывая дверь и устраиваясь поудобнее.       Антонин резко трогается с места, и буквально через несколько мгновений ночной город проносится перед глазами — Гермиона цепляет взглядом каждую пёструю деталь и вскоре задумывается о том, как же ей повезло находиться здесь.       Как же ей повезло застать мир таким, каким она видит его сейчас.       Как же ей повезло, что рядом с ней есть те, кто так же способен разделять вечность — ей с ними безусловно хорошо.       И как же ей повезло, что впереди её ждёт ещё больше, чем она могла бы себе представить.       — Снова задумываешь что-то?       Гермиона отводит взгляд от стекла и в отражении лобового зеркала встречается со взором Антонина, а затем смеётся, ощущая на себе настороженный взор рядом сидящего Джонатана — все уже привыкли, что от неё можно ожидать чего угодно.       Но нет — сейчас она ничего не задумывала, хотя в целом очень давно её беспокоит другая мысль, которую однажды хотелось бы уже реализовать. Может быть, после этой вечеринки будет удобный шанс это осуществить или хотя бы обличить свои намерения остальным.       Гермиона продолжает затейливо улыбаться и, инстинктивно находя ладонь Джонатана, сжимает её, получая ответное сжатие. Сейчас её держит рука одного из близких её проклятой душе существ, а хочется, чтобы её смогли держать все члены их семьи.       И может быть, всё-таки это случится не сегодня, тем не менее Гермиона уверена, что спустя столько времени их тёплых взаимоотношений, в которых вчетвером они нашли все точки соприкосновения для полного взаимопонимания, она сможет сплотить их сильнее.       Она сможет любить каждого из них — в последние годы это уже стало превращаться в цель — и вряд ли её что-то в этом остановит.       В конце концов, глядя на каждого из них, она чувствует, что никто не против подобного — её никто не принуждает, но от неё всего лишь ждут шаг в верном направлении.       Сегодня она сделает его.       Затем ещё шаг.       И ещё.       А после будет нападать.