Глава 15. Отмщение
23 июля 2023 г., 15:21
Было любопытно взглянуть в глаза тому, к кому всю свою смертную и бессмертную жизнь Том вынашивал невообразимое чувство мести, сполна отравившее мёртвое сердце.
Яркие голубые глаза безмятежно разглядывают образ ученика, которого он десятки раз сжигал, топил, истязал, пронзал, палил под лучами жарящего в зените солнца и распинал на кресте, и в них поблёскивают только неестественные блики — Том предупреждал, что Альбус Дамблдор не пользуется присущими вампирам инстинктами в том виде, в каком привык пользоваться весь их род.
Том говорил, что он невероятно опасен, и сейчас становится немного понятнее почему.
Джонатан отступает за спину Тома и издаёт тихое шипение, стараясь привлечь к себе внимание, но тот продолжает жадно прожигать взглядом Дамблдора. Он не так скоро понимает, что Том неподвижен только потому, что пребывает в подобии транса. Звякнувший кандалами Антонин сильно хмурится, всматриваясь в почти чёрные глаза, и резко дёргает Дамблдора, из-за чего зрительный контакт двоих прерывается, а Том мгновенно отводит сознательный взор в сторону.
— Завяжите ему глаза, — выплёвывает он и поворачивается к Джонатану. — Тащите его в карету.
— Том, друг мой, — раскатистым бархатным тоном прерывает его Дамблдор, из-за чего все присутствующие оборачиваются к нему, цепенея от голоса. — Знаю, как сильно потревожил тебя, но... мальчик мой, уверен ли ты, что стоит так обходиться со мной?
Ароматы замешательства и неуверенности резко заполоняют огромный величественный зал, аккуратно украшенный десятками ликов святых, витражами и повсюду тлеющими свечами, разносящими едкие благовония лаванды, как из кадила. Том на несколько мгновений замирает и принимает настолько задумчивый вид, что Джонатан и сам с любопытством всматривается в седовласого мужчину, медленно склонившему голову набок. И стоит встретиться с его взором, как желание поверить в прозвучавшее становится сильнее: может быть, им действительно не стоит посягать на жизнь древнего вампира? Вдруг у них не получится довести начатое до конца? Вдруг в какой-то момент что-то пойдёт не так? Вдруг Гермиона не сможет его убить, из-за чего начнётся такой переполох среди вампиров, что сложно представить, как их намечающийся переворот власти случится абсолютно не в ту сторону и приведёт совсем не к тем результатам, которые они преследовали?
В конце концов, Дамблдора можно понять: на ком-то ему же было необходимо ставить эксперименты, чтобы выяснить или попытаться найти способ, как убить себе подобное бессмертное существо. Да и сам Джонатан ради их общего дела себя убивал, чтобы выполнить весь план, не без настояния Тома, а это довольно неприятный процесс, как и следующее за ним восстановление.
По существу, Том занимался тем же, чем и Дамблдор, только не такими изощрёнными способами, поэтому действительно ли это стоит того: пытаться сейчас запрятать древнее существо, чтобы потом убить, если?..
— Джо, — слабый отзвук голоса Тома, взывающий обратить внимание, но почему-то нет на это сил.
...если он не причинил никому никакого зла, а занимался изучением их бессмертного вида, чтобы доказать отсутствие полного бессмертия. В конце концов, это больше похоже на интерес учёного, нежели на поступки безумца или демона, желающего захватить власть. Именно учёного, потому что Дамблдор так и не стремится к власти и не лезет в вампирские общины, абсолютно избегая иерархию и взаимоотношения среди себе подобных. Он всего лишь развлекается с людьми, которые нашли в его учениях настоящий культ и готовы сшибать лбы о землю в мольбах святым ликам, он никому другому не причиняет зла...
— Господин Эйвери! — где-то на периферии разума раздаётся звонкое восклицание.
...так и почему они так обозлены на него? Он не совершил абсолютно ничего, кроме того, что...
— Джонатан! Посмотрите на меня!
Взывающий голос Гермионы наконец заставляет отвести взгляд от чего-то незримого, он смотрит в обеспокоенное лицо напротив и, будто обжигаясь, отшатывается.
— Не слушай его, — слишком быстро тараторит Гермиона, хватая за руку и придерживая другой своё монашеское одеяние. — Что бы ты ни подумал — выбрось из головы, живо!
Джонатан интуитивно трясёт кудрями, будто сбрасывая невидимый морок, а затем снова устремляет взгляд сначала на хмурую Гермиону, а затем на то, как Антонин, позвякивая цепями, тащит неприятеля наружу, предусмотрительно завязав ему глаза.
Странное ощущение застыло на губах привкусом замешательства: разве сейчас он не размышлял над происходящим максимально разумно и безучастно?..
Очевидно, видя или даже чувствуя его необычное состояние, Гермиона притягивает его за руку ближе и нарочито вглядывается в лицо, заставляя больше ничего не видеть, кроме неё.
Всматриваясь в совершенные черты лица и вслушиваясь в тихий удар почти остановившегося сердца, Джонатан не слишком быстро вспоминает о том, почему он рядом с Томом, почему это справедливо — уничтожить Дамблдора. Пусть никому и ничего он не делал, кроме Тома, а именно ему пришлось за всех страдать, как когда-то страдания пришлось переживать и Джонатану. Когда его нашёл Том, полностью разбитым, морально раздавленным, неспособным видеть хоть какой-то смысл в вечности и сломленным, с пылающей удушливой жаждой мести в глазах, он не сомневался в том, что Лукреция Блэк — вампир, принадлежащий аристократии и занимающий верхнее ложе в иерархии — должна получить воздаяние.
Так и почему сейчас Джонатан должен сомневаться в несправедливости отмщения Тома? Они оба переживали похожие удары несуществующей судьбы, из-за чьего-то развлечения превратились в проклятых существ, и если ненавидеть за это себя — выше их сил, то отомстить виновникам — звучит как мечта любого бессмертного вампира.
И вместе они дотянулись до этой мечты, найдя способ убийства, в котором вампир становится смертным.
И воплощение этого способа в случае Тома сейчас стоит перед ним — ранее сломленная и строптивая, а теперь величественная и спокойная, быстро всему обучаемая и с любопытством созерцающая то, насколько время становится невзрачным, мирские дела — бессмысленными, а все остальные, кроме её семьи — абсолютно ненужными.
Она — его маленькая лань, сначала загнанная им в угол, а затем усмирившая пыл и вышедшая из него осторожным хищником, прокладывающим себе путь преданностью, искренностью и величием.
Она не только их личное оружие, но и настоящая семья — подобное осознание заставляло таить слабую улыбку, когда Том или Антонин источали в её сторону что-то подобное признательности или удовольствие.
Она — то самое существо, которого им не хватало долгими веками, а теперь начавшее разукрашивать деталь за деталью вечно мёрзлой, неподвижной и скучной картины, едва тёплой рукой вдыхая во всё пёструю жизнь и наполняя энергичностью, неукротимым рвением и пылким желанием.
Она — по случайности выкраденный ими трофей, который и так имел идеальную форму, а под их воздействием стал совершенным, и Том в силах испытывать за это необъятную гордость, Антонин — притязательное дружелюбное удовольствие, а Джонатан — неизлечимую глубокую привязанность.
Он уверен, что и Гермиона в каждом из них находит что-то удовлетворяющее теперь в вечности её жизни, невзирая на то, что именно они её к этому и привели.
Во всяком случае, они не терзали её и не бросали на попечение воли ожесточённой судьбы.
***
Блэки очень сильно заинтригованы тем, что же Том принёс к ним в обитель, заранее попросив Ориона собрать всех вампиров на званый ужин, который Вальбурга охотно согласилась организовать — пиршеств у вампиров было достаточно мало, а все вместе они собирались только раз в год, поэтому, хоть повод и был скрыт, но это ещё больше вызывало интерес у остальных. В огромном замке Блэков сияли даже канделябры — Гермиону невольно восторгало то, как хозяева тщательно следили за чистотой и порядком, всегда готовые встретить любых гостей. Несмотря на то, что по обе руки её окружают Антонин и Джонатан, ей по-прежнему немного неуютно от того, что в прошлый раз этот дом являлся для неё жестокой ловушкой, а теперь она возвращается сюда как почётный гость на равных с любым другим вампиром — у неё есть титул, дающий неприкосновенность, и настоящий клан, по вампирским законам гарантирующий ей особое положение в обществе, как и другим членам её семьи. Поэтому Гермиона замечает, как некоторые вампиры-одиночки осматривают её с любопытством, но почтенно кланяются ей и опускают взгляды вниз, из-за чего становится более неуютно. Их провожают в другой, незнакомый Гермионе зал, который не столько душит величественностью, сколько чем-то тёплым и семейным. Проводивший их слуга Блэков низко кланяется хозяевам и удаляется, как из кресла первой поднимается Вальбурга, разодетая в скользящее закрытое чёрное платье из десятков слоёв шёлка, и приветливо тянет руки к Тому. Они сжимают друг другу ладони лишь мгновение, а затем Вальбурга отступает на шаг и поворачивается к своему супругу. — Мы очень рады видеть вас, друзья, — как-то по-матерински звучит её зачарованный голос, и Гермиона выглядывает из-за плеча Тома, чтобы получше рассмотреть хозяйку. — По вашей просьбе слуги поставили карету в закрытую темницу и наблюдают за ней на приличном расстоянии. В предвкушении узнать, что же такого ты принёс. Том самодовольно усмехается и не стесняясь проходит к Ориону, не сводящему с него цепкий взор. — Полагаю, гости ещё только собираются? — Практически все уже здесь. Малфои немного задерживаются, — глубоким тоном отзывается Орион, и Гермионе кажется, что тот сдерживает настороженность: очевидно, какая-то интуиция не позволяет ему полностью доверять Тому и ощущает какой-то пока недоступный подвох. — В таком случае, пока мы ждём их семью, можем переговорить с глазу на глаз, Орион, — предлагает Том, на что тот согласно кивает, почти незаметно переглядывается с супругой, а затем отходит от камина и приглашающим жестом указывает на одну из дверей. Как только оба удаляются, Вальбурга обращает внимание на троих, и её взгляд мгновенно цепляется за Гермиону, а губы изгибаются в сияющей улыбке, тенью очарования прикасаясь к её нутру. — Юная графиня, такая милая и... хитрая — знала бы ты, как мы расстроились твоему побегу. Вальбурга делано печально опускает уголки рта и сводит брови домиком, осторожно беря Гермиону за ладонь, и та чувствует к себе неукротимое влечение, довольно колко и терпко врезающееся в ноздри. — Ты расстроилась, а мы обрадовались, — ехидно отзывается Антонин, проходит к дивану и расслабленно устраивается поудобнее. — Не трави душу, Тони, — оборачиваясь к нему, расстроенно одёргивает Вальбурга, на что получает озорной смешок. — Она слишком прекрасна, чтобы признавать поражение. Гермиона чувствует себя очень странно и не понимает: нормально ли то, что о ней говорят как об удовольствии? — потому некоторое время хранит молчание. — Тем не менее, вы же не откажете мне в том, чтобы с ней поболтать? — продолжает та, снова заискивающе глядя на Гермиону, и улыбчиво добавляет: — Наедине. — Наедине болтаем с ней мы, а ты пока можешь довольствоваться ею в присутствии нас, Вэл, — вежливо возражает Джонатан, делая к Вальбурге шаг и показывая ей самодовольную улыбку. — Убить бы тебя за то, как непозволительно непреклонно ты отказываешь, Джонатан, — с деланным раздражением она выказывает полное неудовольствие, смеряя того обидчивым взглядом, а затем ласково смотрит на Гермиону и воркует: — Тогда расскажи мне, милая, как себя чувствуешь? Интересно быть вампиром? Каково это — с перерождения быть сразу с привилегиями в нашей иерархии? Гермиона приоткрывает губы и сразу замечает, что в горле пересохло, потому не сразу отзывается: — Если бы мне было с чем сравнить, то обязательно пояснила бы, госпожа Блэк. Та явно не удовлетворена кратким ответом, потому на мгновение поджимает губы, а затем снова восторженно смотрит на неё. — Зови меня Вальбурга — так неуютно, что нас разделяет какое-то ненужное между нами положение, когда так сильно хочется быть к тебе ближе. Гермиона едва сдерживается, чтобы не покоситься на свою семью, полностью впадая в смятение от настолько падкого отношения к себе, и слышит озорной смех Антонина. — Если думаешь, Вэл, что она уже познала все пагубные пристрастия, которыми кишит ваша семья, то спешу тебя огорчить. Та действительно изумляется и, выгибая красиво очерченную чёрную бровь, вопросительно смотрит на Антонина, а затем ошеломлённо тянет: — Неужели вы к ней не прикасаетесь?.. Теперь к смеху Антонина присоединяется Джонатан, медленно проходит к каминной полке, оборачиваясь, прислоняется к ней и скрещивает ладони на груди. — Не порочим, — коротко поясняет он, и до Гермионы наконец доходит то, о чём идёт речь. Она сначала резко бросает взгляд на Джонатана, закрытый и одновременно вызывающий вид которого вызывает в ней укол жадности, а затем переводит взор на Антонина, в ещё большем смятении на мгновение допуская мысль, что тот мог бы испытывать к ней влечение, заставляющее испытывать его в ответ. Смогла бы она? Или в их мире это абсолютно нормальная ситуация? — Вы отвратительны, — оглядывая каждого и полностью отступая от Гермионы, спокойно произносит Вальбурга и в изящном жесте скрещивает руки на груди. — Лишаете не только себя, но и её настоящего удовольствия, которое, отмечу, заложено нашим инстинктом. Вы её портите. — Полагаю, прежде ей стоит привыкнуть к нашему укладу, а затем мы сами решим, что её испортит, а что нет. Не беспокойся об этом, дорогая Вэл, — настолько вежливым тоном сообщает Джонатан, что даже Вальбурга спустя несколько мгновений перестаёт хмуриться и сдаётся. — Ладно, — опуская руки, примирительно произносит она. — Надеюсь, через год я увижу её хоть как-то привыкшей к вниманию, потому что с ней мне очень хочется его проявить. Наверное, если бы Гермиона могла покраснеть, то обязательно это сделала бы, однако сейчас в ней блуждают только смятение, граничащее с тенью неудовольствия на то, что её по-прежнему воспринимают какой-то игрушкой. Когда она всё время проводила в рамках семьи, то никогда не ощущала себя ни чужой куклой, ни чьей-то вещью, и если в других семьях считается адекватным быть чьей-то утехой, то Гермиона ещё больше преисполняется гордостью и благодарностью от того, что в её семье ничего подобного нет. — Пока ты проявила только её неудовольствие, — ехидно тянет Антонин, увлечённо рассматривая свою белую манжету. Вальбурга поджимает губы, оценивающе оглядывая Гермиону, а затем возвращается в своё кресло. — Как скучно. В таком случае хотя бы расскажите мне интересную историю, — возвращаясь к дружелюбному тону, просит она и за всё оставшееся время больше не бросает ни единого взгляда на Гермиону.***
Когда в комнату возвращается Том, все вместе они следуют в наполненный гостями зал, где по поручению Ориона слуги призывают остальных пройти на задний двор к расположенному там склепу, окружённому красивым, только распускающимся садом. После беседы с Вальбургой Гермиона определённо чувствует себя увереннее среди других представителей вампирского рода. На самом деле та была очень приятной и интересной собеседницей, если не следовала инстинкту очаровывать других — тон её голоса превращался в глубокий и успокаивающий, жесты становились крайне человечными, восторгая плавностью и изящностью, а темы для беседы она подбирала настолько любопытные, что Гермиона навострила уши и с удовольствием улавливала информацию о тех или иных связях вампиров, о грядущих праздниках и других сплетнях, заставляющих Гермиону чувствовать себя настоящей частью ранее скрытого от неё мира. Она толком не знает никого, а сейчас впервые понимает, что впереди у неё целая вечность, в которой ей предстоит познакомиться с остальными и наладить с угодными ей вампирами приятельские взаимоотношения. Как же огромен мир и насколько разные в нём существа! До её слуха доносятся разнообразные разговоры, среди которых она вычленяет отдельно интересующую её тему об оборотнях — Гермиона до сих пор не владеет знаниями о других любопытных живностях, которые у обычных людей считаются либо вымыслом, либо чем-то таинственным, потому как те не стремятся раскрывать секреты своего существования. Проходя по широкой аллее, Гермиона опускает голову и немного косит взгляд, чтобы понять, кто обсуждает оборотней, которые, по словам одного из вампиров, сейчас переживают период линьки и неразумно оставляют огромные клочья бурой шерсти на только-только расцветающих кустах, прорастающих в местах, где изредка прохаживают люди. Очень скоро в говорящем вампире она признаёт Абраксаса Малфоя, которого помнит с того вечера, когда ей пришлось танцевать с ним — у него очень аккуратно уложены белокурые недлинные волосы, а яркие зелёные радужки внимательно изучают собеседника, который время от времени зачёсывает свои льняные пряди назад, брезгливо отводя взгляд на слепящие лучи уходящего за горизонт солнца. — Адам Розье, — где-то рядом раздаётся едва уловимый шёпот Джонатана, который, судя по всему, уличил, что именно заинтересовало Гермиону. — В прошлый раз тебе не довелось его встретить, потому что клан Розье на тот момент переживал пополнение в семействе. — Что значит «пополнение»? — почти беззвучно отзывается та, уже смело глядя в сторону разговаривающих Малфоя и Розье. — Новый член семьи, которого они обратили в прошлом году зимой. Пока тот переживал трансформацию из человека в вампира и прежде, чем стал бессмертным, Адам с супругой не допускали никого и не показывали остальным, дабы не было соблазнов кому-то испить его. Видишь ли, Розье славятся тем, что каждый непозволительно красив, а такие вампиры, как Блэки, очень падки на подобное. — Выходит, здесь я не одна новорождённая? — слегка удивляется Гермиона, чуть сужая глаза и ещё пристальнее всматриваясь в Адама Розье, профиль которого буквально сияет необычайной белизной, смягчая и без того красивые черты лица. — Верно, — улыбчивым тоном отзывается Джонатан. — Посмотри немного правее: видишь молодую женщину с тёмными волосами? Гермиона медленно переводит взор с молодых мужчин в нужном направлении и замечает вампиршу примерно своего возраста — в её длинных волосах при лучах солнца очень мягко переливается крошка из рубинов, аккуратно вплетённых к тоненьким прядям распущенных волос; тёмно-изумрудное платье, уходящее в пол, кажется слишком необычным на фоне пышных у других дам. С величием, присущим большинству аристократов, она с интересом наблюдает за происходящим в саду у склепа и беззвучно переговаривается с кем-то ещё, кого из-за её профиля толком не видно. — Это супруга Адама, а болтает с ней как раз их новорождённый, — продолжает пояснять Джонатан и, явно понимая, что Гермионе ничего не видно, заставляет её сделать вместе с ним шаг в сторону. Теперь её взгляду открывается вид на уж слишком молодого представителя рода Розье — достаточно юный златовласый мальчик, внешне едва дотягивающий до восемнадцати лет, ослепительно улыбается своей собеседнице и с человеческой живостью и огромным энтузиазмом осматривает горящим взором каждого вампира, что-то слишком быстро и эмоционально тараторя, из-за чего у Гермионы складывается впечатление, что чистым высоким голосом он напевает волшебную песню на незнакомом ей языке. Все Розье действительно непозволительно красивы. — Безусловно, — соглашается Джонатан, когда Гермиона осознаёт, что произнесла это вслух. — У каждого клана свой жизненный уклад, и у Розье обязательный принцип отбора: во-первых, наличие нечеловеческой красоты при жизни, а во-вторых, королевская кровь. Этот парень — незаконнорождённый сын короля. Гермиона приподнимает аккуратные брови в лёгком изумлении, оценивающе оглядывая юного Розье, а затем резко хмурится, припоминая то, о чём недавно слышала от Вальбурги. — О Господи, только не говорите, что каждая семья слишком сближается друг с другом, как об этом говорила Вальбурга. Он же слишком молод для... Джонатан резко разражается смехом и несколько мгновений не в силах его остановить, на что Гермиона переводит на него вопросительный взор, до глубины души не понимая, что в этом смешного. — Розье не из таких. Даже больше скажу: не так много семей, которые потешаются друг другом, как это делают Блэки. Я же говорил, что у всех кланов свои особенности, и у Блэков это... крайне любвеобильное внимание к членам своей семьи — псевдо-инцест. Хотя и не только к ним. То, что ты услышала от Вальбурги, не является обыденностью у остальных. Может быть, некоторые из нас и позволяют себе крайности в отношении друг к другу, но в нормах приличия никто этого не разглашает, храня сокровенные тайны при себе. — А до меня в вашей семье были подобные... тайны? — с любопытством беззвучно интересуется Гермиона, поправляя кружево на юбке. Джонатан издаёт смешок и лукаво улыбается, из-за чего у той складывается ощущение, будто за этим он прячет некоторое смятение, потому как аромат весёлости оттеняет чем-то жгучим. — Может быть, однажды и об этом узнаешь, — мягко отзывается он и немного отворачивается, чем завершает тему разговора. Гермиона почти неслышно вздыхает, невольно бросая взор на безупречный клан Розье, в жилах которого когда-то текла знатная кровь, а затем переводит внимание на появившихся из склепа Тома и Ориона, за спинами которых выезжает спрятанная под чёрной плотной накидкой карета. При виде неё у Гермионы резко пульсирует в ушах — изучение нового для неё мира абсолютно выбило из памяти цель, ради которой они здесь оказались. Мгновенно соображая, что вот-вот ей придётся отыграть главную роль, которую вчетвером они проговаривали не один день, вселяя в Гермиону уверенность, что всё обязательно получится, она невольно сжимает кулачки и глубоко втягивает ароматы, будто собираясь с мыслями. Стоящий рядом Джонатан в знак поддержки на мгновение сжимает ей плечо и осторожно подталкивает вперёд. Краем глаза Гермиона замечает, как Малфой и Розье при виде появившихся из склепа вампиров мгновенно отстраняются друг от друга: первый теряется где-то в толпе, а второй возвращается к своей семье, которая мгновенно замолкает и движется в противоположную сторону от Малфоя. Гермиона начинает нервничать и переживать за то, что ничего не получится. Хотя не могло ничего не получиться: были бы какие-то сомнения, Том, Джонатан и Антонин перепроверили бы снова, чтобы наверняка. Успокаивая себя этой мыслью, Гермиона забеспокоилась о другом: как примут этот переворот остальные вампиры? Совсем недавно она поняла, что вместе они участвуют в настоящем перевороте, где власть Блэков должна обесцениться, а их — укрепиться. Словно в ответ на её переживания, Джонатан тихо произносит: — Мы не одни. Затем он останавливает Гермиону буквально в нескольких шагах от Тома, который тут же привлекает к себе внимание собравшихся гостей. Орион, стоящий рядом, выглядит слегка тревожно, будто предчувствуя что-то неладное, однако Том с ним так приветлив, что это наверняка приводит того в ещё большее смятение. Кругом наступает тишина, в которой Том молча подходит к карете и сдёргивает с неё плотное чёрное полотно — острые взоры внимательно окидывают страдальца, заключённого в прутьях, а после над садом разносятся настолько ошеломлённые вздохи и всхлипы, перетекающие в гомон, что Гермиона морщится, не в силах выносить какофонию жужжащих голосов разных тональностей. — Какого чёрта, Том?.. — отчётливее всех слышит Гермиона укоризненный строгий тон Вальбурги, выходящей вперёд. Тот насмешливо улыбается, в то время как тёмные глаза морозящим холодом пронизывают высокую чёрную фигуру. Орион остаётся безучастным, прямо взирая на возмущённую супругу, и Гермионе начинает казаться, что тот одурманен. Неподалёку от Вальбурги оказывается молодая девушка с густыми тяжёлыми кудрями — судя по всему, одна из многочисленных членов семьи Блэк. Она резко смахивает длинные кудри за плечо и широко распахнутыми глазами вперивается сначала в страдальца, затем в Тома. — Как ты заключил его за решётку? Ты хоть представляешь, какой он гнев способен обрушить на нас? Зачем ты привёл его сюда?.. — Помолчи, маленькая Белла, — отмахивается Том и легко посмеивается, окидывая собравшихся изучающим взглядом. — Перед вами тот самый Альбус Дамблдор, который, очевидно по вашей реакции, даже не нуждается в представлении. Вы боитесь и хотите узнать, зачем он здесь? Ответ прост: чтобы на ваших глазах умереть... На последнем слове кто-то из толпы издаёт громкий смешок, на что тот замолкает и выискивает весельчака. — В самом деле, Том, неужели думаешь, что в силах убить кого-то из нас? Я уж не говорю про самого сильного и древнего представителя нашего рода. — Нет, Альфард, я не в силах, — с затейливой улыбкой отзывается Том, делая несколько шагов навстречу Блэку и, когда они ровняются друг с другом, самодовольно добавляет: — Зато я знаю, кто в силах это совершить. — Глупости! — фыркает Альфард, однако в его тоне Гермиона различает тень тревожности. — Господа и дамы, предлагаю всем разойтись — кажется, мы зря тратим здесь время... — Тебе настолько мало времени, что ты забыл о том, что впереди у тебя всё та же вечность? — со смешком возражает Абраксас, показавшийся по другую сторону от Альфарда так, что теперь оба окружают Блэка. Толпа шелестит шёпотом, подобно шороху листьев, но никто не смеет сдвинуться с места, пристально взирая на происходящее. — Гермиона, милая, приступай, — мягко распоряжается Том, сверкающими зрачками всматриваясь в неё. — Избавь нас от врага. Его голос подобен мелодичной гармонии, вселяющей в неё уверенность, и вместо «избавь нас» она слышит искреннее «избавь меня», потому решительно переводит взор на связанного Дамблдора, которого за тяжёлую цепь из клетки выводит Антонин, и направляется прямо к ним. Джонатан успевает подсунуть ей удлинённый кинжал. Шаг. Ещё шаг. И ещё шаг — Дамблдор выгибает губы в добродушной улыбке, но Гермиона мгновенно отводит от неё взгляд, размахивается и со всей силы наносит рассекающий удар так, что голова соскакивает с плеч, глухим мешком валится им в ноги и катится по земле до тех пор, пока не ударяется о куст. В саду звенит тишина — собравшиеся жадно всматриваются в две части тела и ожидают мгновенную регенерацию бессмертного организма, но проходит пара минут, а ничего не происходит. Гермиона долго всматривается в отрубленную голову с широко распахнутыми голубыми глазами, с которых слетела повязка, и с замершим сердцем ожидает чего-то, сама не знает чего, а затем потерянно оборачивается к остальным и видит, насколько Том жадно рассматривает две части тела, превратившиеся в бездвижный камень. А затем этот камень черствеет, скукоживается, иссыхает до тех пор, пока не превращается в непонятную труху, легко поддеваемую едва ощутимым мартовским ветром. Первым отступает Альфард, тревожно переводя взор с Тома на Абраксаса и обратно. — Что за... фокусы?.. — опешив, выдыхает он и в ужасе косится на стоящую вдалеке Гермиону. Ещё несколько вампиров поддаются впервые вспыхнувшему инстинкту самосохранения, который никогда у них не был развит, а теперь неожиданно пробудился и заставил их попятиться назад. — Это не фокусы, Альфард, — дрожащим от распирающего удовольствия тоном комментирует Том и не может сдержать ликующую улыбку. У них получилось — Гермиона лихорадочно вертит эту мысль по кругу, смотрит на рассыпающуюся труху, затем снова на восторженного Тома, и сама не может сдержать победоносную улыбку. У них получилось! — Это не фокусы, Блэк, а всего лишь наш драгоценный член семьи, которого ты хотел так бесстыдно у нас отобрать, — лукаво заявляет Антонин, подходя к Гермионе и подталкивая её за плечи идти с ним вперёд, к Тому. — Скажи, что теперь она нравится тебе ещё больше. Издевательство в тоне Антонина настолько очевидное, что тот щурит глаза и впадает в смятение, отступая ровно на столько шагов, на сколько Гермиона приближается к нему. — Что происходит, Том? И что ты сделал с Орионом? — грудным тоном вопрошает Вальбурга, сначала бросая тревожный взгляд на притуплённого супруга, а затем опасливо посматривая на Гермиону. — И объясни, в конце концов, что она такое?! — Спокойно, господа и дамы, — вкрадчиво отзывается Том, обращаясь ко всем, но смотрит в глаза одной. — Она такой же вампир, как и мы, просто природа, судя по всему, одарила её уникальной способностью, поэтому... — он оборачивается к Гермионе и протягивает руку, чтобы та взяла его ладонь, и, как только это происходит, вдохновлённо продолжает: — Поэтому всем оставаться на своих местах, друзья. Самое время поговорить о том, как устроена наша иерархия. У Вальбурги искажается выражение лица так, будто ей только что ударили по нему, и высоким голосом она резко восклицает: — Неужели ты думаешь, что кто-то тебя поддержит?! — Извини, дорогая Вэл, — мягко возражает Том, смиряя её насмешливым взглядом. — Но пока ты тратила бесчисленное время на бессмысленные увеселения, как и вся твоя семья, я нашёл среди нас достаточно тех, кто давно не польщён вашей бесполезной властью. И будто по щелчку в толпе начинает происходить непонятное движение, а через несколько мгновений Гермиона различает приличное количество вампиров, окруживших других в довольно плотный круг, из которого можно выбраться, если только вступить в драку. — Малфои, Лестрейнджи, Розье, Мальсиберы, Руквуды и даже Нотты — надеюсь, вам хорошо видно, насколько нас действительно много, Вэл. Даже Орион нисколько не против, правда, друг мой? Том оборачивается к Блэку и улыбчиво смотрит ему в глаза, на что получает безучастный кивок, будто всё происходящее нисколько его не касается. Вальбурга едва сдерживает приступ злости и паники, переводит взгляд на Альфарда, выискивая в нём поддержку, но вместо неё видит те же эмоции, что одолевают и её — страх и уязвимость. Юная Блэк по имени Белла единственная остаётся неподвижной, а спустя несколько секунд смело выходит к Тому и уверенно заявляет: — Я отрекаюсь от своей семьи — ты знаешь, как сильно я желаю попасть в ваш круг. Том приподнимает уголок губ и почти незаметно кивает в сторону Антонина, на что та быстро проходит к нему и занимает место рядом. Гермиона искренне изумляется тому, когда и как Том успел подготовиться к перевороту, что большинство вампиров либо уже приняли его сторону, либо сейчас спокойно переходили на неё, легко отрекаясь от власти Блэков. Каждый поочерёдно решался, какую сторону принимать, в то время как Том заверял, что любого несогласного никто не тронет, подразумевая под этим, конечно же, саму Гермиону, поэтому в знак доверия некоторые свободно выходили из круга и удалялись, отказываясь принимать происходящее всерьёз. — Что с ними? — интересуется Адам, ровняясь с Томом по другую руку и указывая кивком на скучковавшихся Блэков. — Регулус, — где-то сбоку зовёт Джонатан, на что названный вампир медленно поднимает на него нисколько не изменившийся потухший взгляд, каким запомнила его Гермиона ещё в ночь маскарада. — Как и обещали, Сириус сейчас же получит свободу. Тот неспешно переводит невидящий взор на оставшихся членов семьи, а затем молча направляется к Джонатану, занимая место рядом с ним, тем самым не раздумывая принимая когда-то ранее озвученные ему условия. — Я не жесток, а довольно милосерден — у меня не было в планах разделаться с каждым из вас. Кого действительно хотел уничтожить, я уничтожил, — обращаясь к остальным, вкрадчиво заверяет Том, подступая к Блэкам. — Вы можете дальше жить здесь и коротать вечность, но отныне все эти земли принадлежат мне, и запоминайте, что весь клан священников так же прислуживает мне, потому что их отца не стало, зато есть я — Божий сын. Том заискивающе улыбается и с довольством слышит смех тех, кто находится на его стороне и прекрасно понимает, о чём речь. А затем на талию Гермионы ложится ладонь, призывающая её куда-то следовать, на что она послушно устремляется по аллее в лес, распознавая возле себя Джонатана и Антонина. — Всё прошло идеально, — удовлетворённо выносит вердикт Антонин, когда они отходят очень далеко от замка Блэков. — Осталось дождаться, когда ты станешь бессмертной, — добавляет Джонатан, улавливая доверчивый взгляд Гермионы. — Придётся немного потомиться дома. Её семья собирается держать её взаперти до тех пор, пока она полностью не станет бессмертной, опасаясь, что какой-нибудь неприятель попробует убить её. Но ликующая красивая улыбка Тома стоит того, чтобы оставшийся месяц трансформации провести под чутким присмотром. Вскоре она станет по-настоящему бессмертной и уже не сможет убивать вампиров, но другим кланам никогда об этом не узнать, поэтому Гермиона не сдерживает безмятежную улыбку и на некоторое время даже забывает о том, как от голода на губах скапливается сладковатый яд.
