Пароксизм

«ты не знаешь меня даже по имени, но я снова у тебя за спиной; ты задела все живое внутри меня; я продал бы душу, затем бы отнял обратно, чтоб ты любила меня, неадекватного».

⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ Она называет его Сергеем, когда видит впервые. Бросает дежурное «добрый вечер», толком даже не поднимая взгляда и мимо проходит, крепко сжимая в руке спортивную сумку. Не видит его очевидного отличия, не видит и того, что сам Разумовский в паре шагов всего лишь стоит. И оно бы должно только взбесить, но почему-то прошибает. Насквозь, как молнией. Электричество уходит в землю, а он все смотрит ей вслед. — Это кто? — Не думай даже, — Волков хрипит угрожающе, но когда вообще чужие угрозы были достаточно весомыми, чтобы его остановить. — Я спросил, кто это, — почти шипит Птица. Сережа бьет в плечо моментально. Открытой ладонью, почти что со всей силы. — Тебе сказали: нет, — говорит, указательным пальцем едва ли не в лицо тычет. — Она мне нужна, ты не смеешь ее трогать. Вцепиться бы ему в лицо, разодрать в мясо и напомнить, кто здесь кем командует, но Птица сдерживается. Острые ногти вгоняет себе в ладонь и напоминает себе не трогать того, с кем больше не приходится делить одно тело. Вопрос так и остается без ответа. Ему теперь на многие вопросы приходится искать ответы совершенно самостоятельно. А она будто бы мимо него смотрит — устало и так фатально прекрасно. Забинтовывает руки в тренировочном зале и почти без эмоций выплевывает: — Решил отчитать меня за опоздание? Я и без тебя заметила. Тени от груши недостаточно, чтобы скрыть его полностью, но зато желтые глаза блестят слишком явно. Она тяжело выдыхает, поворачивается к нему лицом и руки на груди складывает. — Классные линзы. — Это не линзы... — тише, значительно осторожнее, чем с другими. И это, по сути, первое, что он говорит ей. Первое, что успевает вообще сказать, пока рука Разумовского не опускается на плечо и не давит с такой силой, что заставляет вспомнить, насколько на самом деле они друг друга никогда не жалели. — Кажется, я сказал тебе не трогать ее, — и плечо сжимает крепче, встряхивает. Птица ногти вгоняет ему в запястье до крови, больше не сопротивляется. Лишь взглядом впивается в его лицо. — Пусти, — с шипением. Тот и правда почему-то отпускает. Почти отталкивает от себя. — И под ногами не мешайся, — напоследок. У самой двери он зачем-то оборачивается. Сталкивается с ней взглядом — и она впервые смотрит на него. Не на Сережу через него, а именно на него самого. Видит его, не отворачивается. И в этом взгляде то ли непонимание, то ли попытка разобраться. Что угодно, но не страх. Птица знает, как выглядит страх. От Леры он не исходит; а этот прямой взгляд заседает куда-то в самый мозг так сильно, что уже не вытряхнуть.