Пароксизм

— Нравится тебе это или нет, но Чумной доктор — я. Разумовский давит смешок; и злит этим ее еще больше. Лера смотрит на него не больше двух секунд, полностью игнорирует присутствие Волкова, полностью игнорирует присутствие Птицы. Вся кухня сужается до самодовольного лица психа, эгоистично вмешавшегося в ее жизнь. Лера дышит тяжело, Лера взглядом его насквозь прошивает. А потом фыркает и по коридору в сторону выхода направляется. — Психуй сколько хочешь, но я тебя создал! — гремит ей в спину. По морде бы ему съездить за то, как он с ней разговаривает, но Птица смеряет его долгим взглядом и кидается вслед за ней. Потом. Потом он все ему выскажет. Провезет спиной по столу и плите под смех Сережи и угрожающий рык Олега. Сколько раз он уже слышал это «успокоился!» — хоть бы раз подействовало. — Куда пошел? — Пусть идет, — спокойно отзывается Олег. И то ли это действует, то ли он просто оказывается быстрее, но остановить Птицу больше никто не пытается. Преодолеть порог квартиры оказывается не так просто, он медлит мгновение-другое, а потом все же переступает. Нагоняет ее уже на лестничной клетке между этажами. — Лера, стой! О границах, кажется, столько уже сказано было, но он забывает обо всем. Хватает ее за рукав куртки, на себя тянет — и провоцирует всплеск гнева. Она останавливается, конечно, но только для того, чтобы развернуться и руку из его хватки вырвать. — А тебя вообще никто не просил вмешиваться! — Но я… — Что ты? Считаешь, что девчонка не может справиться с группой наемников? Кем бы ты там ни был, я не нуждаюсь в твоей помощи. Чтоб вы все сдохли здесь! Рука тянется к ней непроизвольно, ногти чернеют и загибаются звериными когтями. Птица с силой собственную руку за спину заводит, сдерживать приступы гнева почти не получается. Он почти представляет, как хватает ее за горло и затылком прикладывает к стене, как череп хрустит, а на стене остаются ошметки крови и мозгов; и эта картина в сознании настолько яркая и живая, что заставляет отшатнуться. Спасает лишь то, что Лера сбегает вниз по лестнице. Спасает лишь то, что она последняя, кому он хочет размозжить голову. Он смотрит в пролет, подносит руку к лицу. Часть ладони, обратившаяся в черную когтистую лапу, не пугает. Хуже — служит напоминанием о том, что Сережа прав. Он не должен к ней приближаться. Он опасен для нее. Он — ебаное хтоническое чудовище, которое может в приступе гнева выпотрошить ее и не заметить. И это бьет намного больнее, чем ее слова, брошенные от обиды и горечи. Птица не помнит, как возвращается в квартиру. Не помнит, как проходит на кухню. Память возвращается в тот момент, когда он пересекается взглядом с Разумовским. — Ты прав. Ответа никакого. Тот смотрит на него выжидающе, и Птица продолжает, протягивает в доказательство руку с проступившими когтями. — Я могу убить ее. В словах слишком много уязвимости. В словах — доказательство привязанности на лицо. Нечто горькое и опустошенное. — Но не убиваешь же. Птица голову в сторону Волкова поворачивает медленно, замирает с вытянутой рукой-лапой подобно статуе. — Тебя тоже не убил же, — и проступившая на лице маниакальная улыбка должна бы делать его пугающим, но вместо этого выглядит гротескно. Он сам гротескный. Белокожий и рыжий, совсем как Сережа, и с абсолютно черными когтями на неровно чернеющих пальцах. — Я… — и сглатывает. — Не хочу. — Чего-чего ты там не хочешь? — наконец спрашивает Разумовский. Упивается его болью. Птица видит, как тот, с кем они раньше делили одно тело, насмехается, уличив в нем рождающуюся человечность. Издевается, чувствуя собственное превосходство. — Я не хочу делать ей больно! — вырывается почти истеричным воплем. Он не понимает, что его трясет, не слышит, как дрожит собственный голос. Лишь дергается, когда знакомые руки ложатся на плечи, когда Олег, будто и не замечая когтей и исходящей от него опасности, прижимает к себе, как напуганного ребенка. Ему не это утешение нужно. Другое. Но его он не получит, и приходится принимать то, что есть. Сережа обеими ладонями упирается в столешницу и наклоняется в его сторону, в глаза заглядывает так, что на какое-то мгновение Птице кажется, что они меняются местами. — Значит, мы договорились, — никакого ответа, и он повторяет с нажимом: — Договорились же? Птица в Олега вцепляется, когтями полосит футболку ему на спине, кожу задевает. — Хватит прятаться за него! — раздраженно бросает Разумовский и ладонями бьет по столешнице. — Отвечай! Птица моргает; вторая пара век открывается чуть медленней, желтая радужка светится. Вся хтоническая сущность лезет наружу. Ровно как и ненависть к себе — та самая, которая, как он всегда думал, ему не свойственна. — Я больше к ней не приближусь, — тихо, еле шевеля губами. — Громче, я не слышу! — Серый, — пытается одернуть Волков, но в ответ Разумовский нервно взмахивает рукой, требуя замолчать. — Я с ним разговариваю. Птица сжимает Олега в объятиях крепче, цепляется за свой спасительный круг — и чувствует, как чужая ладонь медленно ведет по плечу и ниже по лопатке в успокаивающем жесте. — Так что ты там сказал? — опять переспрашивает Сережа. Язык пристает к небу, истерика застревает где-то в горле. — Я больше к ней не приближусь! — нервным, дребезжащим визгом. Короткий смешок. А над самым ухом хриплое: — Тихо-тихо, ты в безопасности. Птица прячет лицо, утыкаясь носом в грудь Волкова; рука медленно снова становится человеческой. Что-то внутри непроизвольно и оглушительно трещит. — Запомни, — продолжает где-то там Разумовский, — ты чудовище. А девочка не настолько провинилась, чтобы я спускал на нее собственную хтоническую кукуху. Слова заседают в мозгу, отправляют куда-то в самую глубь сознания. Хочется одного — провалиться и никогда не существовать.