Пароксизм

Он носит Сережины рубашки, длинные рыжие волосы вычесывает по полчаса по утрам и старается контролировать слишком резкие для человеческого взгляда движения. Ярко-желтые глаза в бронзовый уходят, моргать надо чаще только. Приходится напрячь память, чтобы вспомнить (выучить), как быть человеком. Олег улыбается, кивает одобрительно и изредка даже по плечу хлопает. Между ними устанавливается странное сотрудничество; совсем дикое, если вспомнить почти полную обойму, выпущенную в Волкова. Освоиться почти получается. По крайней мере, ему нравится так думать. Лера больше не проходит мимо, не поздоровавшись, как будто он пустое место. Устало буркает «вечер добрый», изредка прямо в глаза «привет» и всего пару раз «ты как тут?» — и это намного больше, чем любой другой человек когда-либо ему говорил. Сережа называет это гиперфиксацией и манией, а ему хочется вцепиться в лицо тому, с кем они не так давно делили одно тело, потому что Разумовский идиот, Разумовский нихрена не понимает и никогда не поймет. И все на место встает, когда Лера, после очередной вылазки, обнимает его на прощание, носом в плечо утыкается и вымотано бубнит: — Хороших праздников, Кеш. — И тебе, — отвечает он непроизвольно. У нее улыбка едва заметная и уставшая, она рюкзак на плечо закидывает и от виска салютует — и все его попытки быть человеком окупаются. Ему нахер никогда не нужны были эти праздники, да и Сережа особо никогда их не жаловал. Но с карточки последнего списываются деньги, а курьер приносит здоровый пакет с кучей торчащих оттуда тонких тубусов упаковочной бумаги. — Олег, у нашей кукушки кукушка съехала, — насмешливо бросает Сережа, наблюдая за ним из дверного проема, ведущего в серверную. Он огрызается, шипит совсем не по-человечески и дверь в свою комнату захлопывает прямо перед чужим носом. Пусть смеется, пусть издевается. Однажды ему надоест терпеть, и он располосует Разумовскому лицо. То самое, которое у них одинаковое. Оказывается, упаковывать даже самую обычную коробку, совсем не просто. И он психует, рвет очередной кусок бумаги и не реагирует на стук в дверь. Глаза трет, в очередной раз просматривая обучающее видео из собранного плейлиста. Совсем по-идиотски хочется сделать ей приятное. Упаковать дурацкую коробку и разобраться с треклятой бумагой. Он забывает про сон и еду, но это ему и не особо нужно, если вдуматься. Снова жертвует новыми привычками, потом будет привыкать заново, но пока так нужно. Лера не приходит вечером тридцать первого. Предсказуемо, на самом деле, но он почему-то как на иголках сидит. Вызывает очередной приступ истеричного смеха у Сережи и рявкает: — Заткнись, бесполезное создание! — Гостей ждешь? — Я предупреждать дважды не буду, — рычит, а Олег ставит ему под нос тарелку и кивает, мол, ешь давай. Сережа глаза закатывает, фыркает куда-то в самый край чашки. С трудом сдерживается, чтобы еще не съязвить. Лера не приходит, а он упакованную в зеленую от елок бумагу коробку с совершенно дурацким подарком прячет в ворохе одеял, валяющихся на полу с тех времен, когда только-только вернулся из Сибири. Почему-то не хочется, чтобы кто-то нашел, влез и заглянул в самую… ту штуку, которая у него вместо души. Спать в тех одеялах, оказывается, все еще спокойнее, чем в кровати. Не выходить из комнаты тоже вполне помогает. Телефон загорается на рабочем столе, и в полной темноте светит ярко. Он идти не хочет, но почему-то вылезает из одеял и идет. — Привет, — говорит знакомый голос. — Привет, — эхом повторяет за ней и на пол садится, ноги под себя складывая. — Отмечаете там? — она не такая уставшая, кажется, и на фоне голоса, на фоне работающий телевизор и «Кирилл, осторожнее со скатертью!». — У нас полный дурдом дома. — Я к себе ушел, не хочу смотреть на салюты. Они… напоминают мне человека, которым я пытаюсь не быть. — Звучит как-то слишком грустно для праздника. — Ты приедешь? — выпаливает быстрее, чем подумать успевает, а потом осекается, нижнюю губу прикусывает и добавляет тише: — Я бы очень хотел тебя видеть. Если ты не против, конечно. Она молчит. Не отвечает сразу, и это почти заставляет пожалеть о сказанном. Хочется телефон разбить о стену, хочется когтями себе ладони разорвать, хочется головой о стену биться, потому что глупое чудовище почему-то решило, что может быть кому-то нужным, потому что он жалок. — Ты любишь мандарины? — вдруг спрашивает она. Легким, веселым голосом. Всем не таким, как всегда звучит после тяжелого дня на какой-то вылазке Разумовского. Ему совсем по-идиотски хочется сказать, что любит он ее, а мандарины — это всего лишь мандарины. — Я тебе такси вызову, ты можешь вообще ничего не брать, — произносит вместо этого. — И это… Лер, я тебе кое-что приготовил. — Сюрприз? — с коротким смешком. Только не так, как у Сережи. Иначе. По-доброму. Он улыбается непроизвольно. — Сюрприз, — говорит. — Через пару часов, ладно? — на несколько тонов тише, и добавляет: — Не хочу родителям объяснять, куда опять пропадаю. Все улягутся, и приеду, хорошо? — Хорошо. — Спать не захочешь? — Нет. Я буду тебя ждать. — С наступившим, — тепло и до жжения в груди близко. Вместо прощания. Он смотрит на экран телефона, на котором уже нет звонка. Дверь открывается тихо, Олег из-за нее выглядывает и спрашивает: — Есть пойдешь? Там пирог твой любимый прямо из духовки. Он головой отрицательно мотает, а потом окликает Волкова, когда дверь почти закрывается. — Лере оставь пару кусков. Оказывается, не зря все же подарки заворачивать учился. Оказывается, небольшая коробка в оберточной бумаге все же кому-то нужна. И может, всего лишь может, хтонические чудовища тоже. Или хочется на это надеяться.