Пароксизм

Люди не видят того, чего не хотят видеть. Люди пиздец какие слепые. Птица понимает это, когда запихивает ногой обратно под стол руку трупа, с когтей на пол капает кровь, а из-под футболки на шее виднеются проступившие перья. Птица понимает это, когда Лера коротко хмыкает, бросив взгляд в его сторону, и направляется к холодильнику. — Больше пяти часов на грим? Тебе совсем было нечем заняться воскресным вечером. Он улыбается нервно, ловит себя за мгновение до того, как когтистые лапы станут обычными руками. — Грим? — и удивление почти театрально сменяется тяжелым вздохом. — Это искусство, а не грим. И не пять часов, а почти семь. Главное, чтобы под стол заглядывать не решила. Тогда вранье вполне себе пройдет. Но Лера слишком уставшая. Лера подпирает спиной дверь холодильника и раскручивает крышку питьевого йогурта. — Не знала, что ты фанат «Тетради смерти», — говорит она. И он смеется, понятия не имея, о чем вообще речь. Главное не забыться и не убрать когти с перьями раньше времени. Если она считает это гримом, то грим по щелчку пальцев не исчезает. Лера улыбается устало, отхлебывает холодный йогурт и совершенно не видит перед собой монстра. Или не хочет видеть? Какие же люди, блядь, слепые, думает Птица. — Какие планы на вечер? — Поеду к родителям. И… не говори Разумовскому, что я заезжала, ладно? Он последний, кого я сейчас хочу видеть. Он кивает. Медленно, совсем не по-птичьи, почти как человек. Как научился себя вести для того, чтобы хоть как-то существовать в этом мире. И напрягается, заставляя себя не смотреть под стол, когда она подходит, за шею обнимает и в щеку целует, на пару мгновений задержавшись губами на коже. Он голову поворачивает, почти что касается носом ее носа. Не дышит только совсем не потому, что под столом валяется труп. Это нечто другое. Сложнее. — Может, останешься? — Не сегодня, Кеш. Я Кире обещала отметить Хэллоуин вместе. Прикинуться, что не забыла про семью, — и улыбается чуть шире одной из своих уставших улыбок. — Но перья шикарные. Напомни потом заставить тебя сдать контакты своих магазинов. И ведет себя так, будто он не какая-то необузданная тварь, которая может оторвать ей голову за мгновение. И не видит откровенной правды, колющей глаза. Для нее он — всего лишь родственник Разумовского, внимательный и вежливый, боящийся лишний раз заговорить с ней, чтобы не отвлекать от дел. Слишком осторожный и опасливый. Не обезумившее чудовище, ноги которого касается недавно убитый. — Кровь, кстати, пахнет как настоящая, — продолжает Лера и большим пальцем мажет по его щеке, вытирая несколько капель. Птица целует ее порывисто: то ли внимание от крови переключить, то ли тормоза отпустить наконец. И отчасти ждет, что она отстранится, что толкнет его в плечо и назовет ненормальным. Отчасти даже готовится к этому. Никак не к тому, что ее пальцы окажутся в волосах на затылке, а язык сам скользнет в рот, прося еще. — Если хочешь уйти незамеченной, то сейчас самое время, — почти шепотом в губы. Лера кивает, коротко еще раз целует и в глаза заглядывает. Не видит, нихрена не видит, хотя смотрит. Не дура ведь далеко, не конченная идиотка, но все равно не видит. Длинную рыжую прядь ему за ухо заправляет и улыбается. — Ты всегда прикроешь мою спину, да? Птица кивает, улыбается ей совсем искренне. И следит за тем, как она прихватывает еще один йогурт из холодильника и уходит. — Ты даже не представляешь насколько, — отвечает он уже себе под нос, скашивая взгляд под стол. Не стоило причинять боль той, что ему дорога. Не стоило и пальцем ее касаться. Впрочем, теперь уже никто и не коснется. Птица ногой пинает тело и выходит из кухни. Проводить надо. Как и всегда — помахать из окна гостиной, когда она выйдет из подъезда и поднимет голову. Не быть монстром хоть на мгновение.