Where the Archangels go

Жидкая больничная каша надоедает после пятого или шестого раза. Глотать её, не жуя, срабатывает только в той редкой половине случаев, когда Ястребу удаётся уговорить Руми украсть ему бутылку острого соуса из столовой внизу. Руми была его сокамерницей в больнице около двух недель, но даже её выписали раньше, чем Ястреба. Она лишилась руки, а Ястреб скучает по острым куриным крылышкам, но хэй, это часть работы (ему так сказали). — Мария, Мария-я, — поёт Ястреб, — выросла в испанском Гарлеме… о, у тебя новые туфли. Отлично сочетаются с халатом. Пришла, чтобы вырвать мне катетер? Давай, сделай мой день. Медсестра Мария уже устала от его выходок. Она проверяет показатели жизнедеятельности и ударяет ногой о изножье кровати. Ястреб задыхается, когда его переворачивают в новое положение. — Они и правда новые, спасибо, что заметил. — Какой-то пациент заблевал синие? — Нет, и неэтично об этом рассказывать. — Отстой, — вздыхает Ястреб. — Хоть почеши между лопатками. У меня там будто муравьи ползают (муравьи, муравьи, муравьи в моих штанах — почему Руми не выключила детский канал, прежде чем ушла?) Мария игнорирует его: — Уровень боли? — Девять тысяч первый. — Очень забавно. Ты сейчас под очень хорошими штуками, так что я оставлю тебя в покое. Днём зайдёт доктор. У Ястреба дёргается глаз, и он поднимает голову из положения, где лежит на животе. — Эй, ты же знаешь, я просто шучу. — Знаю, приятель. Но у тебя посетитель, так что ты должен постараться и быть в сознании для него. Него. О, как же он ненавидит, ненавидит и ненавидит, как быстро в груди бьётся его птичье сердце (ту-тук ту-тук ту-тук, а кардиомонитор улавливает это, маленький стукач). Мария грустно улыбается ему, как и весь мир в последние дни. К Ястребу больше не приходят. Лишь посылают цветы, воздушные шарики и дешёвые открытки. Медсестра делает несколько пометок в медицинской карте, прежде чем сунуть её обратно в карман и открыть дверь. Ястреб считает: «один… два… три…» Это мог быть кто угодно. Не возлагай больших надежд. Не повторяй последние тридцать раз, не разбивай своё… Дверь открывается вновь, и звук тяжёлых шагов — одновременно и лучшее, и худшее, что могло случиться с ним. Ястреб едва ли помнит первые несколько недель в больнице, но его переполненный наркотиками и страданиями мозг был почти уверен, что некий герой, имя которого кончается на -атель, несколько раз навещал его. Но это было тогда, а это сейчас. — Посмотрите-ка, кто вернулся, — выпаливает Ястреб прежде, чем кардиомонитор успевает выдать его. — Давай, ворчун, где моя улыбка? Брови Энджи приподняты, а лицо остаётся совершенно невозмутимым, но в последнее время он относится к Ястребу мягче. Жалость ли это? Ястреб не знает. Но Ястреб сказал бы, что они были достаточно близки, чтобы быть приятелями, если даже не друзьями, до того, как весь мир сгорел в огне, поэтому Ястреб не будет винить его (ладно, может быть, но несильно). «Энджи оправлялся от собственных травм», — говорит себе Ястреб, — «он не заглядывает, потому что он занят, потому что у него есть семья, потому что он Номер Один». «Нет, это потому, что ты бесполезен, а ему плевать на тебя», — подсказывает Ястребу его змеиный мозг. А Ястреб даже не любит змей... — Я поговорил с главврачом, — сразу переходит к делу Энджи. Ястреб утыкается носом в подушку: — Так ты знаешь, — он вдыхает дерьмовый запах собственных немытых волос и больничной койки, — как думаешь, мне устроить вечеринку в честь моей отставки? Думаешь, Шер придёт? Думаю, нет. — Ты не уходишь в отставку, — хрипло говорит Энджи, отодвигая вазу с цветами и усаживаясь в кресло напротив, так что Ястреб вынужден смотреть на него. — Поэтому перестань так говорить. — Говорить как? Реалистично? — Ястреб ёрзает, и натяжение рубцовой ткани совершенно мучительно (ой, то есть, дискомфортно), — послушай. Даби прожарил меня до костей. Там ничего не осталось, едва ли хватает места для моего позвоночника. Со мной всё кончено. Полезно бывает произнести это вслух. Будто его плечи перестанут шевелиться в надежде найти крылья. — Ты в процессе выздоровления, — шипит Энджи, и страстный взгляд на его лице помогает Ястребу представить, что тому не всё равно. Энджи сжимает кулаки так, что его костяшки хрустят, прежде чем расслабить их и успокоиться. — Но не здесь. Говорят, врачи залечили твою рану с помощью причуд. — Фантомные боли, — поясняет Ястреб. — Не прекращаются. Врачи не знают почему. — Тебе нужно выбираться из этого гадюшника. По крайней мере, Энджи с ним солидарен. — Хех, было бы хорошо. Знаешь, около двух недель назад один интересный мужчина в одном ужасном костюме сказал мне, что моя квартира сгорела дотла, сопутствующий ущерб, понимаешь? Знал бы ты, сколько у меня там было фигурок Старателя? Ладно, по крайней мере, три – но они были хороши, и я здорово на них потратился. И, может быть, там оставалась единственная фотография его родителей, но теперь она, вероятно, вся превратилась в пепел. Он уже прошёл стадию траура. — Знаю, — говорит Энджи, — врачи не отпустят тебя, пока у тебя не будет доказательств наличия опекуна и подходящих жилищных условий. — Ведь я один, как пееерст… — Не выключишь телевизор? Спасибо. — Мне сказали, что ты уже отказался от нескольких предложений. — Руми бы приютила и дохлую белку, — фыркает Ястреб, почёсывая нос об подушку, — я с ней так не поступлю, ни за что. И Комиссия хотела поместить меня в геройский эквивалент дома престарелых, так что нахер и это тоже. Энджи хмурится. Это выглядит так естественно на его красивом лице. Ястреб всё ещё должен улыбаться камерам, всё ещё должен устраивать красивое шоу для репортёров, которые приходят в его белоснежную палату, чтобы расспросить о герое, который сжёг все свои перья в большом синем солнце. Хотел бы он хмуриться, как могучий герой Старатель. После того, как правда о его двойной игре оказалась в центре внимания, общественность раскололась пополам. Ястреб не может их винить, он и сам разваливается. Твайс… Твайс… — Комиссия… — хмурится Энджи. Затем он качает головой, бормоча: «будущая проблема». — Ястреб. Тебя уже могли отпустить. Чего же ты ждёшь? — Думаю, смерти. Глаза Энджи расширяются, а затем почти сразу сужаются. — Ястреб. — Шучу! Просто шутка! Знаешь, какой морфин вкусный? Мои пальцы на ногах как желешки. — Знаю, — Энджи стягивает шарф с шеи, и Ястреб замечает недавно полученный шрам. От этого у Ястреба пересыхает во рту. — Доктор Ивай упомянул о необходимости контроля за твоими лекарствами. — Боже, он тебе всё выложил? Знак зодиака? Размер члена? Впечатлён? Энджи раздражённо хмурится, а затем смотрит на свои руки. Возможно, его лицо выражает сожаление. — Извини, что влез. Я был зол. Хотел знать, какого черта ты всё ещё здесь заперт. Зол? Из-за него? Пип, пип, пипипип… Ястреб громко кашляет. — Эй, можешь передать ту палочку для еды? Да, вот этот прямо там. Почешешь мне между лопаток, пожалуйста? Я не могу этого сделать, они мне руки приковали к кроваааа… — стонет Ястреб. Чертовски больно, но рубцовая ткань всё ещё свежая и тугая. Ощущения притупились из-за больничной рубашки, но сейчас это рай. Энджи на удивление нежен и продолжает звучать так, будто он не выполняет самую нелепую просьбу в мире. — Ты поедешь со мной домой. Кардиомонитор просто останавливается. Ястреб задыхается, поворачивая голову, и видит, как Энджи, наполовину нависший над его кроватью, держит в руке палочку для еды. — Прошу прощения? — Я снимаюсь с активной службы на несколько месяцев, — объясняет Энджи. Он щелкает палочкой о пальцы и кладёт её обратно на столик, — я планирую работать из дома. Буду заниматься оформлением документов и звонками, которые раньше я всегда откладывал. Мозг Ястреба спотыкается, всё ещё пытаясь понять, что Энджи пытается сказать. — Ты уходишь с геройской службы? — Временно. Врачи рекомендовали, — пожимает плечами Энджи. — И на этот раз… Ястреб это видит по его лицу. Он устал. Чёрт, как и Ястреб. Последней победы Энджи достаточно, чтобы удерживать его на вершине рейтинга в течение года. А Ястреб просто ждёт, что его имя со дня на день исчезнет из списка. — А что, если ты будешь нужен Японии? — Я буду там, — говорит Энджи. Его взгляд серьёзный, обнажающий, и он ранит Ястреба до костей. — А ты? Его слова терзают его. Они выдёргивают его раненое сердце из груди и бросают прямо в руки Энджи. Ему там было бы так хорошо. Так и есть. — Я не могу с тобой жить, — хрипит Ястреб. — Почему нет? Есть миллион причин, почему. Ястреб не может назвать ни единой. — Сейчас я живу в другом месте, — поясняет Энджи. — Дом я оставил детям. Они сказали, что им там комфортно. Рей живёт с ними. Ястреб сглатывает. — Ох. После минуты в тишине Энджи поднимается на ноги и снова накидывает шарф на шею. — Соберись. Я вернусь к твоей выписке завтра. — Что, если я откажусь? — спрашивает Ястреб, и Энджи даже не останавливается. — Тогда отказывайся. Дверь открывается и закрывается. Ястреб видит его тень через окно, теперь тот разговаривал с доктором Ивай наедине. Ястреб начинает осознавать то, что только что произошло. Старатель забирает его домой, словно он бездомное животное. Словно он один из тех лысых попугаев, которые вырвали все свои перья от стресса и теперь вынуждены носить маленькие неоновые свитера и танцевать для канала чьей-то мамаши на Ютубе. Печальная, измученная и обнадёженная часть него думает: «он хочет позаботиться обо мне». Даже змеиный мозг сбит с толку. «Зачем??» (Скажи мнее, зачем, мне что-то, кроме болии… чёрт, им здесь нужно радио получше).

* * *

Ох, как же Ястреб любит, когда в соседней комнате разговаривают так, будто он не слышит. Разумеется, Ястреб потерял около трёх тысяч процентов чувств, но его уши всё ещё на месте, черт возьми. — Бета-адреноблокаторы от тревожности, — говорит Ивай. — Давайте ему на ночь по мере необходимости при стрессе. Нам приходилось вводить ему успокоительное три раза в неделю, я предлагаю ограничение подвижности, если его беспокойство продолжится. Голос Энджи хриплый и уверенный. — В этом не будет необходимости. — Верно, просто предлагаю. Мы выписываем лекарство на случай, если фантомные боли усилятся. Не чаще одного раза в день, и никаких добавок, пока он не обратится к психиатру. Не позволяйте ему обманывать вас, анализы подтверждают, что его рана полностью зажила. Физиотерапия по... — Вторникам и четвергам, — нетерпеливо заканчивает Энджи. — Я читал документы. Ястреб слышит неодобрение в голосе доброго доктора. — Вы уверены, что готовы к этому, Старатель, сэр? Уверен, вашему агенству вы нужны больше. — А это уже не ваше дело, — огрызается Энджи, и Ивай пытается извиниться. Ястреб фыркает, смахивая волосы с глаз. Он не надевал рубашку уже месяц, и каждое прикосновение к его спине царапает и бесит. — Может, закончим уже? — рявкает Ястреб, выглядывая в дверь. — Да, да, я буду хорошим мальчиком и буду чистить зубы дважды в день. Мне нужна настоящая еда. Ивай вздыхает и протягивает Энджи рецепты. Энджи убирает их в карман пиджака, а Ястреб пытается идти так, чтобы спина не тёрлась о чёртову рубашку. Энджи смотрит на него, когда они садятся в его машину. Когда они заползают на заднее сиденье, и когда его водитель трогается с места. — Почему ты так легко принял это? — спрашивает Энджи. Странный вопрос. Ястреб мычит, накручивая чёлку на палец. — У меня создалось впечатление, что у меня нет выбора? — Выбор есть всегда, — хмурится Энджи, и он такой большой в кресле. Довольно забавно. — Я имел в виду, насколько ты спокоен. Не возмущаешься, что люди принимают решения за тебя. Ястреб пожимает плечами и держит спину подальше от кресла, сидя, опёршись на колени. — Давай, ты же моё личное дело прочитал. У меня было многое, Старатель, но выбора – не было никогда. Комиссия получает всё, что захочет. Они молчат только потому, что я им больше не нужен. Он принадлежит им. Агентство принадлежит им. У них его свидетельство о рождении и квартира, которая так удобно сгорела дотла. Это уже не новости. Энджи откидывается на спинку сиденья, раздвинув колени, чтобы приспособиться к своему росту, и даже в ярости и от боли Ястреб всё равно продал бы половину своей души, чтобы пролезть между этими толстыми бёдрами и задохнуться. Некоторые подростковые фантазии никуда не денутся. — С Комиссией разберутся. Что? — Хватит нести чушь, — говорит Ястреб, привлекая внимание Энджи. — Просто высади меня на станции. А я что-нибудь придумаю. Энджи смотрит на него так, будто он самый глупый человек в мире. Может, так и есть. — Я не отказываюсь от своих слов. Ты останешься в моем доме и будешь отдыхать. — Вот видишь, — жестикулирует Ястреб, — никакого выбора. Энджи сердито выдыхает пар, что привлекательно в ретроспективе и, м, настоящем, но Ястреб пытается сосредоточиться на том, чтобы его не вырвало от боли, а морфин постепенно выветривается, что не очень помогает. — Это не… — Я ценю предложение, правда, ценю. Но тебе не нужно притворяться, что ты заботишься обо мне... — Будь мне всё равно, ты сейчас был бы в той проклятой палате, — шипит Энджи, и от этого Ястреб закрывает рот. Водитель закрывает окно, отделяющее его от задних сидений, и хмурый вид Энджи становится более суровым, — я воевал на твоей стороне, Ястреб. Я не позволю тебе сгнить, потому что ты возомнил себе, что внезапно стал бесполезным. Ястреб чувствует, как у него пересыхает горло. Его глаза горят, будто в них попал песок, и он тяжело моргает. — Ну, здоровяк. Ты видел новости. Если ищешь нового помощника, тебе нужно поискать где-нибудь в другом месте. — Однажды ко мне в офис в качестве самопровозглашённого друга вбежал тощий сопляк двадцати с небольшим лет, — произносит Энджи, и у Ястреба замирает сердце, — позволь мне хотя бы вернуть долг. Прошу. Ястреб настолько потрясён, что всё, что он может сделать, это молча смотреть. Он напряжённо ёрзает и снова смотрит на свои руки. Он вспоминает смелое заявление, которое Старатель сделал журналистам три недели назад. Оно разлетелось по всему интернету. — Старатель! Что вы думаете о герое номер два, Ястребе? Неужели он предатель, как все говорят?! Его голос был таким уверенным, грубым и яростным. — Все в этом городе обязаны этому человеку своей жизнью. О Ястребе можно много спорить, но он точно не предатель. — Но мы получили подтверждение, что он... — Больше никаких вопросов. — Долг, а? — размышляет Ястреб, стараясь звучать непринуждённо, — кажется, тут нечто большее. Роль домохозяйки тебе не пойдёт, Номер Один. — Хватит умничать, — усмехается Энджи, — я не такой, а ты взрослый человек. Честно говоря, мне всё равно, как ты будешь проводить время. Просто не сожги мой дом. Ястреб смотрит на проносящуюся мимо дорогу. Он так давно не ездил в машине, и от этой мысли у него крутит живот. Ему не нравится видеть отражение своего шрама в окне, поэтому он смотрит в сторону. — Мне кажется, это больше по твоей части. — Ястреб. — Спасибо, — говорит Ястреб, и гнев Энджи утихает, — я не буду тебе мешать. — Хм. Автомобиль подпрыгивает на выбоине. Ястреб ковыряет свои отросшие ногти и произносит: — Извини. Я просто... не знаю, что мне делать. Энджи не совсем смягчается, но в его голосе меньше рычания. — Сосредоточься на восстановлении. С проблемами будешь разбираться по мере их поступления. Ястреб задумывается, знает ли Энджи, насколько по-отечески он ведёт себя в этот момент. Ястреб ненавидит это, но всё равно обожает. У него нет ни единого шанса, но восхищаться этим человеком – его вторая натура. Всегда желать всё большего и большего, вечный голод, который однажды убьёт его. Да будет так. — Что хочешь на обед? — Ох, всё.

* * *

Энджи попросил Ястреба предупреждать, когда он будет неподалёку, но смс-ки – это слишком медленно, поэтому Ястреб предпочитал залетать и уведомлять об этом лично. Раздражённое выражение лица Старателя всегда было приятном бонусом (особенно когда Ястребу удавалось увести арест у него из-под носа), но Ястреб с нетерпением ждал приглашения на обед. Будто у Энджи не было дел поважнее, но он знал, что у Ястреба ценная информация о Лиге. Ястреб передавал закодированные сообщения, но болтал лишь, чтобы поговорить с кем-то. Что ж, он менее кровожадный, чем обычно, и в те дни Ястреб хватался за всё, до чего мог дотянуться. — Ты мало ешь, — говорит Энджи, проталкивая ему еду. Ястреб взмахнул крыльями от напористого беспокойства и перегнулся через стол, чтобы улыбнуться. — Покормишь меня с рук, как хорошую птичку? — Я поджарю тебе зад, мальчишка. Не испытывай моё терпение. Ешь. Ястреб знает, что худеет, но между Лигой и Комиссией ему удаётся поспать несколько часов через день. Тем не менее, он всё ещё улыбается Энджи, хоть его никто и не заставляет. Потому что в течение этих коротких часов Ястреб может быть самим собой — и, хотя Энджи смотрит на него сверху вниз, он не осуждает его за это. Уже нет. — Как детишки? — Ястреб спрашивает, постепенно, от обеда к обеду, и Энджи рассказывает ему по чуть-чуть. Ястребу осталось немного (не с надвигающейся бурей), но, если он умрёт, по крайней мере, ему будет о чём думать. Большие руки, неровный шрам, такой высокий рост, что он заполняет всё свободное место, и подобие улыбки, когда он рассказывает о достижениях Фуюми за школьный год. Он хорошо пахнет, от него исходит тепло, а Ястреб очень хорошо умеет притворяться. Сойдёт.

* * *

Энджи проводит для него грандиозную экскурсию, которая состоит из «тут кухня, тут спальня, тут ванная. Не разбрасывай вещи». Ястреб отпускает несколько колкостей по поводу традиционного дизайна, просто к нему у него душа не лежит. Слишком много усилий направлены на то, чтобы держать лицо и оставаться в вертикальном положении (шаг левой, шаг правой, не опирайся на перила, ты упадёшь, о, диван). Дом красивый, меньше, чем поместье Тодороки, и кажется чуть более уютным, но менее обжитым. Это всё, что Ястреб может сказать. Энджи протягивает ему пакет с лекарствами и говорит: — Это твоё. Ястреб просматривает их и не удивляется отсутствию обезболивающих. — Боже, офицер, меня уже обокрали? — Нет. У меня есть свои лекарства, — Энджи закатывает глаза. — Я оставлю одну таблетку утром. Что ты с ней будешь делать, зависит от тебя. Грудь Ястреба сжимается, он немного паникует при мысли об одной таблетке в день. Но он почти сделал это, он почти в безопасности, поэтому он коротко кивает и кладёт пакет в карман вместе с руками, чтобы выглядеть непринуждённо. В глазах начинает темнеть. Давай, давай, давай. — Окей. — Холодильник полон еды, — поясняет Энджи, — я предлагаю тебе сделать покупки в интернете и купить то, что тебе нужно. Ах. Точно. Ястреб до сих пор не осознал, что у него больше нет ничего, кроме одежды на теле. Он будет скучать по паре кроссовок и, может быть, старому матрасу. — Спасибо, здоровяк. Где ты будешь? — Рядом, — неопределённо говорит Энджи, — мой кабинет дальше по коридору. Это, как минимум, несколько комнат отсюда. Хорошо-хорошо-хорошо. Когда Энджи уходит, Ястреб открывает дверь в свою комнату и сразу же обращает внимание на четыре стены. Небольшая собственная ванная комната, телевизор на стене, комод и шкаф-купе. На окне есть замок. На двери нет. Ястреб потеет. Он срывает рубашку так быстро, как только может, задыхаясь, когда она трётся о ткань на его спине, и бросается в ванную, чтобы открыть крышку унитаза. Больно, черт возьми, больно, больно. Мозг Ястреба не может понять, что боль не настоящая; он даже не может понять, что он мог это выдумывать, потому что, матерь божья, такое чувство, будто его под кожей жалят муравьи. Словно горячий нож прорезает всю ткань шрама, вклинившись под его долбаные лопатки. Боль приходит волнами; взлёты и падения, вызывающие у него головокружение, жар и истощение. Ястреб беззвучно кричит, хватаясь за раковину и хрипя, пока эта волна не закончится. От того, как натягивается шрам, у него снова схватывает живот. Он не позволит Энджи увидеть его таким. Он не позволит, не может. Он уже слишком много повидал. У Энджи есть свои чёртовы проблемы. Ястреб останется достаточно надолго, чтобы найти себе новое место, а затем он улетит прямо в окно. «Нет», — напоминает себе Ястреб, — «не улетишь». Ястреб упирается лбом в дверцу шкафа и стонет.

* * *

Первым делом с утра Ястреб пытается запить лекарства кофе, но Энджи выхватывает кружку из руки и ставит её на холодильник. — Вода. Чёрт побери, Ястреб даже не услышал, как он вошёл. Это была долгая, долгая, долгая ночь без сна. Ястреб провёл большую часть времени с телефоном, заказывая предметы первой необходимости, а также одежду и новый ноутбук, чтобы занять себя во время домашнего ареста. Энджи не сказал прямо, что Ястреб не может выходить (очевидно, может), но у Ястреба просто нет желания. Социальные сети – его крепость, а Ястреб – король безделия. Ястреб слово в слово знает, о чём там болтают, и ему пока не очень-то хочется прыгать в огонь. Он каждый день выкладывает в твиттер несколько расплывчатых заявлений, которых достаточно, чтобы фанаты были довольны, достаточно, чтобы поддерживать иллюзию. — Я же пил, — лениво говорит Ястреб. Голос Энджи такой приятный и хриплый этим ранним утром. — Тебе не нужен кофеин. Иди спи. Ястреб не может. Физически не может. Каждый поворот – это агония, а когда он закрывает глаза, всё становится ещё хуже. Ястреб ярко улыбается, потому что он потрясающий актёр, который брал уроки актёрского мастерства в школе. — Ты же знаешь, что не только ты в этом доме владелец агенства? Энджи приподнимает брови, но занимает себя чашкой свежего кофе и засовывает утреннюю газету под мышку. Странно видеть его таким; только что из душа, одетый в повседневную одежду и босой. Ястреб годами мечтал о таком зрелище, а теперь он даже не может этим наслаждаться, чёрт подери. — Делай что хочешь. Он выходит из кухни и идёт обратно по коридору. Ястреб слишком поздно понимает, что Энджи пытался проявить заботу. Ястреб хватает кофе, выливает его, наполняет кружку водой и, наконец, успокаивается болеутоляющим.

* * *

Определитель номера высвечает «Костюм». Ястреб не хочет отвечать, но отвечает по привычке (от страха! Нет, заткнись). — Алло, — он делает вид, что звучит круто, лёжа на полу в ванной, — приветик. — Птичка напела, что тебя выписали из больницы. Не расскажешь, как? — Не-а! — Надеюсь, ты не собираешься возвращаться к работе. Ястреб обводит край шкафа. Открывает и закрывает. — Всегда шутишь, Костюм. — Лучше бы ты исчез, — говорит тот, — или будут последствия. Ястреб сглатывает, стараясь не выдавать эмоций в голосе. — Поцелуй от меня ГК. Чмок! Линия обрывается. Ястреб бросает телефон на кровать через открытую дверь и резко открывает крышку унитаза.

* * *

Физиотерапия — пустая трата времени. Водитель Энджи отвозит его в заведение в двадцати минутах езды от города, и Ястреб полтора часа просто гуляет по долбаной беговой дорожке. Он может ходить. Но инопланетянин, шевелящийся под его кожей, заставляет его так сильно стискивать зубы, что по его черепу бегут трещины. Ястреб видит Энджи только мимоходом. Надо отдать ему должное, он действительно оставляет Ястреба самому себе. Обычно контейнеры с едой с его именем появляются в холодильнике, а его лекарство каждое утро оставляют в крошечной миске, но в остальном в доме тихо. Ястреб и благодарен, и разочарован. Это похоже на его личный ад. Он воплотил свою самую сокровенную мечту о жизни вместе с Энджи, но вынужден скрываться в страхе, что Энджи увидит, как сильно он разваливается по швам. Ястреб часто пропускает ужин. Ночью лекарства перестают действовать, и боль сильнее всего пронзает его позвоночник, и трудно удерживать пищу. Когда на следующее утро он в конце концов вылезает за водой, и на полу стоит небольшая тарелка с едой, Ястреб мысленно напоминает себе поблагодарить горничных.

* * *

— Честно говоря, ты должен быть счастлив, что под домашним арестом, — нечётко говорит Руми в камеру телефона, — здесь такая грязь. Полдень — единственное время, когда Ястреб может удобно лежать на боку, пока не выветрится лекарство, и он в полной мере пользуется этим. Открытое окно создаёт иллюзию того, что он на улице, а солнце делает комнату жаркой и уютной, противоположной той белой стерильной тюрьме, в которой он провёл семь недель. — Хорошая грязь или плохая грязь? — Что, чёрт возьми, такое «хорошая грязь»? Ястреб чешет своё горло и мурлычет. — Мм, могу привести пример. — Ты такой мерзкий, но, можно сказать, что плохая. С Лигой покончено, но, когда все секреты вылезают на свет, никто больше не знает, кому верить. — Я поверил Номеру Один, — говорит Ястреб, — и общественности тоже стоит. — Ну, я тоже. Но большая часть десятки сейчас вышла из строя. Кажется, что мир в подвешенном состоянии. Он узнаёт в её словах себя. Ястреб пытается ей улыбнуться, правда. — Вы разберётесь. Скажите моему агентству, чтобы держали меня в курсе, мне на дом доставили новый ноутбук. — Нет-нет, ты должен спать по восемнадцать часов в день и есть нездоровую пищу, как и я последние две недели. И держись подальше от твиттера. Там ничего хорошего. Чёрт, да он это знает. — Хорошая попытка, но у тебя не получится свергнуть меня и украсть моих подписчиков. — Блин, догадался, — шутит Руми. — Как дома у Старателя? Ястреб сухо фыркает и переворачивается лицом к потолку. — Отлично. Чисто. И я имею в виду чисто-чисто, ни единого клочка грязи на парне. Боже, дай хотя бы потный тапок, чтобы подрочить на ночь. — Какой же ты болван, — нежно говорит Руми, и в её словах звучит облегчение. — Вы, ребята, много болтаете? Если коротко, то да. Если долго, то нет. — Иногда я вижу, как он завтракает. Руми хмурится, и её ухо лениво дёргается. Ястреб скучает по тому, как дёргал их, лёжа на соседней больничной койке. — Мне жаль, — говорит она, и Ястреб ненавидит её слова. Нет никаких «может быть, у тебя есть шанс», никакой надежды. Лишь жалость, — как долго ты будешь у него? — Пока я не пойму, куда меня унесёт ветер. — Береги себя, пожалуйста. Я буду следить за твоим агентством. — Ты лучшая, зай. — Попробуй поспать. В твои мешки под глазами можно залезть и устроить зимовку. — Мм, мило, правда? Я думаю, это теперь часть образа. — Ястреб.

* * *

По правде говоря, он действительно пытается. Ястреб дремлет около тридцати минут за раз, прежде просыпается, вырываясь из неприятных воспоминаний. Для героя это жалко. Ястреб свешивается с края кровати, чтобы кровь прильнула к голове и шепчет песни, пока его не окончательно не разбудит эй, сестра, моя сестра по духу… Неделя идёт медленно. Ястреб знает, что Энджи действует из лучших побуждений, но в этот момент он скорее предпочёл бы оказаться в шести футах под каплей морфия, чем кусать подушку и кричать, преодолевая новые волны боли. Его когти (ногти, ногти, ногти) слишком длинные, и они режут подушку, когда он сжимает её. Пожалуйста, придумай что-нибудь, что угодно, назови все песни Eagles, считай овец, хотя к чёрту, считай звезды, считай смерти, считай людей, которые умерли от твоей руки… Ястреб кричит в подушку. «Все почти закончилось», — говорит он себе, — «ещё немного». «Ты можешь прекратить это», — шипит змеиный мозг, — «залезь в аптечку Старателя». Ястреб перекатывается на бок и сжимает подушку в руках, сжимает простыни и потеет. Такое ощущение, что его спина шевелится. Как будто что-то внутри рубцовой ткани. Нет, я не вернусь.

* * *

Ястреб избегает собственного отражения, но из-за бессонницы ему нужно немного поработать, чтобы не выглядеть как живой мертвец. Он находит ножницы на кухне, подстригает волосы так, какими они были до того, как его зажарили заживо, подстригает ногти и выбрасывает испорченную подушку. Ястреб бреется с трудом. Лицо не похоже на его собственное. Шрам чешется сильнее, чем когда-либо, и Ястреб проводит пальцем под глазом и по щеке. На ощупь гладко. Ястреб задаётся вопросом, такой же ли у Энджи. С тех пор, как он переехал, Ястреб оставался в основном в своей комнате, но он чувствует раздражение и беспокойство после вчерашнего припадка, поэтому он решает посидеть в гостиной. Он постепенно привыкает к новому дому, но Ястреб никогда не знает, когда начнётся приступ, поэтому он не забредает слишком далеко. Энджи возвращается домой. Ястреб не знал, что он уходил. — Проснулся, — говорит Энджи. Ястреб не говорит ему, что он спал часа два за полторы недели. — А ты дома, — усмехается Ястреб, подпирая голову рукой, — ходил на работу? — Нет, — говорит Энджи, сбрасывая пальто, — встречался с юристами. Ястреб выпрямляется. Спинка дивана трётся о его спину, но сейчас она немного онемела. Приятно. Желейные пальцы хороши. — Ох, у кого-то проблемы... — Нам нужно поговорить. Ох. Проблемы у меня? — Клянусь, я этого не делал, Старатель, сэр. Вероятно, делал. — Да не в этом дело. Голоден? Ястреб сейчас ничего не переварит. — Не-а. Но что с тобой? Не слышал, как ты топаешь по коридорам. Энджи смотрит на него, но он отворачивается, чтобы начать готовить себе обед. Маленькая домохозяйка Старатель… если бы его сейчас видел твиттер. Он застёгивает фартук на тугую пуговицу, и чёрт! Если бы Ястреб мог сосредоточиться, он был бы твёрд как скала. В свойственной ему манере, Энджи избегает пустой болтовни. — Я не знал о твоих связях с Геройской Комиссией, пока ты не попал в больницу. Ястреб делает паузу. Он чувствует, будто его окатили ледяной водой. — Эммм. Ага. — Я думал, ты подписал контракт, — объясняет Энджи, включая плиту, — а не что тебя там вырастили. Ястреб потирает висок. Онемело, всё онемело. Кончики пальцев чешутся, плечи болят. Ощущения притуплены. — Мм, забавно, да? Я сделал это, чтобы моя мать ни в чём не нуждалась. — Шестилетний ребёнок не должен идти на такие жертвы. Ястреб смотрит через спинку дивана на семейную фотографию Тодороки на стене. — Не должен, и правда. Энджи застывает, но не отступает. — Нет. Комиссия совершила те же ошибки, что и я. Я не понимаю, как ты вообще можешь смотреть мне в глаза. Ястреб чувствует, как дёргается его спина, фантомные крылья вздрагивают и сжимаются от разочарования. — Я двойной агент, здоровяк. Я знал всё о твоей семье ещё до того, как прилетел к тебе в офис. Комиссия была в сто, нет, в тысячу раз хуже, чем ты мог когда-либо быть, так что никогда больше не сравнивай это. Энджи делает паузу. Он пристально смотрит на Ястреба, и Ястреб слишком поздно понимает, что он только что сказал. — Я кое-что выяснил. Юридически ты всё ещё принадлежишь им. — Да, — Ястреб прикусывает щеку и вздыхает, — агентство забрали у меня, когда я лежал в больнице. Ему некуда идти. Ястреб был полезен, пока умел летать. Если бы он умер героем, это была бы другая история. Теперь он просто... затерялся где-то. Ястреб трёт онемевшее лицо и царапает шрам, пока не начинает его чувствовать. — Ястреб. Ты позволишь мне вести дело за тебя? Он вскидывает голову. У него кружится голова. — Что? — Я не могу изменить прошлое, — говорит Энджи, перемешивая овощи деревянной ложкой на сковороде. — Но я могу снова сделать тебя свободным. Глаза Ястреба пересохли. Он не может плакать, он не уверен, умеет ли он, но он с усилием моргает, чтобы заземлиться. — Ещё одно одолжение? — Тебе приписывают слова, — рычит Энджи, — говорят, что ты официально в отставке. Всё это – пиар, чушь, и я этого не вынесу. Ястреб не может даже чувствовать горечь. Он ничего не чувствует. Он хочет... черт, он хочет почувствовать руки Энджи на своём лице. Он хочет, чтобы эти руки лежали на его спине, он хочет вырезать свою боль и избавиться от неё. Как может Старатель так переживать, когда Ястребу абсолютно всё равно? В каком вывернутом наизнанку мире они живут? Его крыльев больше нет. Энджи должен просто вышвырнуть его и покончить с этим. — Делай, что хочешь, — решает Ястреб. Энджи смотрит на него. Его лицо нечитаемо, но Ястреб не считает, что это жалость. Он надеется, что это не она. — Твои посылки у входной двери. — Спасибо. — Ужин в шесть. Ястреб моргает. Разносится звон посуды, когда Энджи выхватывает миску из шкафа, и Ястребу остаётся понять, было ли это приглашение или требование.