Маг огня

Больше всего Антону нравится смотреть. Ведь ему теперь можно. Можно не отводить взгляд, когда Арс закусывает губу, если о чем-то размышляет. Можно заглядывать в глаза и подолгу следить за своим отражением в них. Можно ловить маленькие морщинки вокруг глаз, когда тот смеется. Не отворачиваться, когда Арс нагибается поправить штаны у щиколоток. Арсений постоянно замечает его пристальный взгляд, но ничего не говорит. Только мелко улыбается и треплет по волосам. У него ладони теплые-теплые и до чумового мягкие. Антон хотел бы и себе такие. Хотя они у него уже есть: протяни руку и осторожно скрепи с чужой — и вот она уже твоя. — Антон, я хочу узнать всю историю, ты так и не рассказал, из-за чего лишился огня. Они сидят на полу в гостиной Арсения и играют в шашки — в шахматах нужно думать. Счет 4:2, но Антону плевать. Нижняя губа у его противника уже вся красная: он издевается над ней на протяжении всего вечера. — Я бы с радостью, но мне ж нельзя, ты сам знаешь. Конфиденциальная информация, все дела. — Знаю, но хоть что-то ты же можешь рассказать. Он умоляюще смотрит и вмиг веселеет, когда видит, что Антон сдается: — Ладно. Арсений запрыгивает на диван, подгибая под себя ноги, всем видом показывает, что готов слушать. Хотя слушать там нечего. — Я был на задании. Нужно было пробраться в дом к одному магу, самому что ни на есть противному чародею, — Антон таких ненавидел и, как оказалось, не зря, — и свистнуть у того заклинание. Таких магов, что владеют не только стихиями, но и могут в колбочках своих порошочки смешивать, было не много. И им всегда хорошо платили. Хотя великое такое умение: сыпнул того, вылил немного этого, оно зашипело, и вжух — все готово. А перед ними все преклонялись. Умели они пыль в глаза пускать. Вот Антон и вляпался. С его удачливостью это оказалось несложно. — А когда я его нашел, спустя хрен знает сколько времени, то рассыпал его на пол. А это оказалось то самое заклинание, что забирает стихии у магов. Вот и вся история. Арсений подозрительно сводит брови: — И все? — А на что ты рассчитывал? Что я там дрался с драконом у жерла вулкана за сердце принцессы, и, когда победил его, она оказалась магом-злодеем и в первую брачную ночь насыпала мне порошок на очко? — Ну почему сразу на очко, может, она втерла его тебе в подмышку. Антон хихикает и тянется к Арсению. Тот солнечно улыбается и помогает взобраться рядом с ним на диван. — А ты что, не знал, за каким заклинанием идешь? — Нет. Обычно такое не говорят, ради безопасности, сам понимаешь. А то, может, я себе захочу его забрать. — Антон укладывает голову на плечо Арсению. — Хотя нафиг оно мне сдалось, с ним вон сколько проблем. Арсений больно тыкает его меж ребер. — Хей, за что? — За то, чтоб не называл меня проблемой, — мило так ухмыляется. Антон хмыкает и цепляется двумя руками за Арса, притягивая его ближе — словно огромная обезьяна обвивает импровизированную ветку. — А как тебя называть? Моей любимой занозой? — Еще одно слово, и я скину тебя с дивана. Смотрит хитренько, будто ждет, когда Антон проколется, чтоб был предлог повалиться с ним на пол. Но не на тех напали. Антон равнодушно дергает плечами и принимает его игру. Ложится поудобнее, так, чтоб ухо не давило, и закрывает глаза. Арсений под ним расслабляется, и проходит по меньшей мере четверть часа, прежде чем он заговаривает вновь: — Знаешь, о чем я думаю? — О том, как сделать из воды огромный хуй на празднике стихий? — заспанно мямлит. — Только если твой. — Антон хмыкает. — Нет. Я о том, что твоя чакра как-то странно себя ведет, у тебя вроде бы и начинает получаться, но что-то все равно не так. У тебя нет этого ощущения? Антон открывает глаза и поднимает голову. — Я как-то не задумывался над этим, — хмурится. — Что ты хочешь сказать? — Да я сам пока не понимаю, просто мысли вслух, — утыкается взглядом в потолок. — Может, это из-за того, что раньше я владел огнем, а это получается противоположная стихия? Из-за этого так медленно все. — Может. А может, — я сейчас скажу, но ты не психуй — тебе стоит попробовать что-то другое? Антон приподнимается на локте и непонимающе смотрит на Арсения. — Что ты имеешь в виду? — Не воду, я имею в виду. Они играют друг с другом в напряженные переглядки с полминуты, а потом Антон садится, ерошит волосы на голове и тихо говорит: — Думаешь вся проблема в этом, а не в том, что я хреновый ученик? — Я не уверен ни в чем, но точно знаю, что никакой ты не хреновый. — Арсений садится за ним, обнимает его со спины и упирается подбородком в торчащие кости позвоночника. — Мало ли, может, в больнице перепутали, и тебе не с водой нужно работать? Но это просто мои наблюдения, ничего серьезного. — А если все так, как ты говоришь? Думаешь, мне стоит попробовать? — Ну ты же не будешь всем стихиям сразу учиться, просто понаблюдай за собой, может, я не прав. — Ладно, как скажешь. — валится обратно на спину, придавливая Арса к дивану. — Хей, ты не пушинка, знаешь ли. Упирается руками в Антона и пытается его спихнуть, но тот просто сползает на бок и укладывается рядом, спиной к нему. Выгибается и ведет таз назад, к Арсению, прижимается так, что между ними и ленту не пропихнешь. — А ты динамщик. Арсений молчит, только часто-часто дышит и пальцами нежно пересчитывает ребра Антона. Тянется и целует того в место, где на шее сзади начинаются волосы. Двигает бедрами вперед, упираясь сильнее. — И давно ты хочешь? — Конкретно сегодня или вообще? — шепчет, а в груди тахикардия начинается. — Если так, то еще когда в шашки сели играть. — А если вообще? — Арсений уже не целует, выписывает языком круги на шее. — Давно, — дыхание сбивается, он краснеет, хотя толкает бедрами еще раз. — Наверное, еще в больнице. — Ясненько. Арсений дует прямо туда, где только что пытался Антона вылизать, и у того по позвонку бегут искорки нервными окончаниями. А потом он отстраняется. Откидывается на спину и поправляет штаны. Антон оборачивается на него с немым вопросом на лице. — Мне же нужно оправдывать свое звание динамщика, — с ухмылкой медленно выговаривает. — Да ты издеваешься. — Устало падает рядом и откидывает голову на диванную подушку. — Тебе еще отыгрываться в шашки, так что вставай. Арсений подскакивает, перелезает через Антона, чмокая его в щеку, и усаживается как ни в чем не бывало обратно на свое место перед доской. Раскладывает новую партию, аккуратно помещая черно-белые фишки прямо на центр каждой клетки. Антон готов биться об стену головой до отключки, но под ним мягкий диван и долгий вечер впереди. Придется играть.

⇜⥈⇝

Лето подходит к концу. До осени осталось полмесяца, и уже пора бы возвращаться в город и с чувством хорошо проделанной работы брать новые задания. Но никто никуда не собирается. Ведь с того момента Антон едва ли продвинулся в своих умениях. И хотя он уже научился удерживать воду в руках, не роняя, и медленно ею двигать по воздуху, выписывая иногда неприличные слова, но этого все равно недостаточно. Недостаточно по мнению Антона, конечно же. По совету Арсения он пробовал и другие стихии. Мало ли что в больнице сказали, кто им верит на все сто? Но вот с водой у него хотя бы что-то получается, и тихий шум в ушах появляется всегда, когда рядом есть течение. А вот со всем остальным… В общем, не выходит ничего. Антон уже вымотался настолько — психологически все же больше, — что любые поползновения разговоров в эту сторону злят похлеще, чем люди, влезающие без очереди. И злость эта внутрь, на себя направлена. Что с ним не так? Почему не получается? Что ему сделать, чтоб это прекратилось? Он готов уже вовсе перестать быть магом, лишь бы закончить эту месяцами тянущуюся пытку. Он не имеет ни малейшего представления, что делать дальше и как в глаза Арсению смотреть после каждой бесполезной тренировки. Лучше бы он не смотрел на него в ответ так нежно и принимающе и не брал за руку, когда они, измотанные, шли вместе домой. От этого еще хуже. Невыносимо. И тут как поймешь — Арс говорит, что будет рядом столько, сколько ему, Антону, будет нужно. Только вот дело такое, что нужно-то как можно дольше. Желательно очень долго. Вместе. Близко. Вот прям чтоб кожей тепло передавать. Чтоб ощущать его запах непрерывно и делиться новостями за ужином. По мнению Антона точно больше трех лет. И чем дольше он тупит, тем дольше они вместе. Ведь Антон уверен, что тот, когда можно будет считать это задание завершенным, вернется обратно к себе. Бросит его, если короче. А вот этого допустить никак нельзя. Не сейчас. Не когда ему так необходимо быть на расстоянии вытянутой руки. Поэтому в борьбе с собой и алчными мотивами он идет к Арсению завтракать. Хотя тот еще об этом не знает — сюрприз! — но Антон уже по дороге купил в местной пекарне еще горячие рогалики с корицей. И приятно сделать, и все равно у него дома мышь даже нитку найти не может, чтоб повеситься. На улице еще прохладно после ночи, но солнце уже заливает своим светом низко висящие редкие облака. Пахнет свежей выпечкой и утром. Мелкие камушки хрустят под ногами в такт его шагам. На улице только почтальон с охапкой писем и какая-то резвая бабушка, которая идет впереди и никак не дает себя обогнать. И большой черный пес, уже почти возле самого дома Арсения. Лохматый такой, лежит спокойно, глаза прикрыв, даже не шевелится, когда Антон, проходя мимо, треплет его по голове. На крыльце письмо. Арсению. Без печати, марки, подписи. Пожелтевшая бумага кажется грубой, почти шершавой — не из здешних краев. Антон скрипит ступенями и останавливается напротив. Давно такого не было. Ему только два раза приходили письма — от семьи и начальства, но то была стандартная рассылка, еще в начале лета, узнать, приехал ли он на место. Неужели ему пришло новое задание? Но тогда стояла бы печать. Или это приглашение на вечеринку чистокровных магов? Антон не удивится, если у Арса и графский титул есть, с его манерами. И конверт соответствующий, будто под старину. А может, у него внебрачная дочь, и это она ему пишет? А не рассказывал он про нее, потому что она карлик-переросток? Слишком много вопросов. Он поднимает конверт: тот грубый, будто почерствевшая корочка хлеба, — и разглядывает его минуты две, все же пытаясь понять, от кого. Но ничего. Ноль опознавательных знаков. И некрасиво так яро на чужие письма смотреть. Но он все же кладет его в карман. Стучит в дверь и ждет звука тихих шагов по коридору. Арсений открывает ему весь заспанный и в черном халате. Антон не разбирается в тканях, но выглядит дорого и так и хочется потрогать. Скользко провести по плечам вниз, стащив с полуприкрытых ключиц. Арсений смешной. Потирает правый глаз и зевает. А потом обыденно пускает в дом, приоткрывая дверь шире. — Ты чего так рано? Что-то случилось? — Решил принести тебе завтрак. — Антон входит, тыкает пакетом прямо в грудь, отчего Арс ухватывается за него двумя руками, и наклоняется к уху. — Ты не рад? — Тому, что ты наконец не проспишь тренировку? Безумно, — ухмыляется и наклоняет голову, подставляя острую скулу. Куда Антон и целует. — У меня для тебя еще кое-что есть, — игриво, с усмешкой в глазах. — Да? И что же? Ты под этой безразмерной одеждой полностью голый? Арсений уворачивается от болючего щипка и убегает на кухню ставить чайник. И уже с кухни кричит вдогонку: — Как и я? Издевается. Хочет поиграть; в догонялки по дому или в свои сексуальные фантазии — не понятно. Антон думает, что и в то, и в другое попеременно. Шипение в ушах, будто издалека, совсем тихое, догоняет его: Арсений набирает в чайник воды. Немного отрезвляет от мыслей. Тех, где у Арсения ничего нет под халатом. Он голый спит, что ли? И за что Антону это все? Быстро скидывает ботинки и летит на диван в гостиной, на ходу доставая конверт из кармана. Нужно, чтоб Арсений рассказал, что там. Обязательно — ему жуть как интересно. Подгибает под себя ноги, усаживаясь на пятки — никто так на диван не садится, но Антон хочет представления и знает, что Арс его оценит. — Если так хочешь знать, что у меня под одеждой, то подойди и проверь, — громко, чтоб через шум воды слышно было. Зажимает конверт зубами, будто так и принес его с порога, и кладет руки на коленки, попутно вытирая вспотевшие ладони о ткань штанов. Поднимает голову. Ждет. Шуршащий звук скомканной бумаги, и Арс появляется в проходе, жуя рогалик с корицей. Он любит такие. — А ты так и хочешь, чтоб я проверил. — невнятно, с едой во рту игриво тянет, а потом замирает. Даже двигать челюстью перестает, так и стоит со свертком в руке и округлившимися глазами. Антон приподнимает голову еще выше, намекая забрать у него конверт, тянется весь вперед и немного качает бедрами из стороны в сторону. Ну же, подойди. — Откуда это у тебя? — строго, без тени того Арсения, что только что с ним флиртовал. Антон поднимает бровь и не шевелится. — Перестань. Что ему так не понравилось? Ведь было же все нормально секунду назад. Неужели он не любит такие игры? Но нет, тут дело в чем-то другом: он напуган, видно, как дрожит весь и смотрит так, будто еще одно движение — и нападет. Как перед боем. Антон знает этот холод в глазах, не раз замечал его у других, но никогда не думал, что увидит теперь. Не думал, что эти глаза так на него посмотрят. Он медленно, боясь сделать что-то не то, достает конверт изо рта. — Да чего ты? Он просто лежал у тебя на крыльце, вот я и решил… — Антон, не надо, — уже мягче, но брови хмурит, и лицо такое, будто его мелкими иглами по всему телу пытают. — Что не надо? Арс, я же просто его взял, чтоб тебе отдать. — Не надо спрашивать меня об этом, хорошо? — Он отмирает, подходит ближе и протягивает руку. — Дай я выброшу. — В смысле выброшу? Тебе что, неинтересно, от кого? — Антон глаза выпучивает и возвращать конверт не спешит. — На нем вообще ничего нет, ни одной печати, ничего! Как вообще почтальон узнал, что оно для тебя? Может, там угрозы какие, и тебя убьют через два дня, а ты выбросить хочешь. Арсений напряженно выдыхает. Опускает руку, которую держал слишком долго, жестом умоляя отдать. Халат немного сполз, оголяя плечо и выпирающую кость ключицы, но никто этого не замечает теперь. Ведь сейчас он смотрит прямо в глаза, напирает одним взглядом, и Антон чувствует маленькие искорки чакры между ними. — Я знаю, от кого это письмо. — Ты можешь объяснить нормально? — Антон вспыхивает, резко встает с дивана — между ними теперь и полуметра нету. Слышит тихие щелчки взрывающегося электричества, когда его чакра откликается на чужую. — Не хочу я ничего объяснять, я же просил не спрашивать. Ты не знаешь, что от меня требуешь, зачем оно тебе? — Как зачем? Арс, ты в своем уме? Я, блять, беспокоюсь за тебя, если ты не заметил. — он уже не говорит, выплевывает слова. — И вообще, какого хуя, я тут, значит, встал с самого утра, упросил продать мне эти рогалики, когда пекарня еще не открылась, пришел к тебе, а ты мне тут заявляешь, что иди-ка ты нахуй со своим волнением, Антошка? — Ничего я такого не заявлял, ты вообще слышишь, что я говорю? Воздух между ними стал такой тяжелый, что можно схватиться за него руками для опоры. А она нужна, потому что Антон, не умея до конца контролировать себя, вываливает на Арсения такое количество чакры, что она щиплет его по оголенной коже. — Я-то слышу, а что насчет тебя? Такое впечатление, что я со стенкой разговариваю, какого хуя ты так уперся? Что там, блять, такого важного? — В том-то и дело, что ничего. Это просто письмо, Антон. И, если ты не заметил, то оно пришло мне, и мне решать, что с ним делать. На Арсения накатывает. Он еле остается на ногах и ошарашенно смотрит в глаза, в которых плещется янтарными красками огонь. Огонь. Ослепляет, разгорается все сильнее, и тут до Арсения доходит. — А… Антон, — сглатывает и, боже, как же это не упустить? Нельзя дать пламени внутри него успокоиться. Только не сейчас. Что ж говорить-то? — Что Антон? Ебать, мне что, преклониться перед тобой, чтоб ты мне рассказал? Или я, блять, не достоин? Что мне нужно? Скажи. Арсений молчит, запечатанный шоком его пылающих глаз. Наблюдает за дымом, что собирается вокруг Антона, он исходит из его рук, сизыми переливчатыми лентами ползет к потолку. Как костер, пока не начал еще гореть, шипит и трескается в ядовитых клубах. Антон этого не замечает. — Ах да, я ж забыл, что разговариваю с Его Высочеством! Может, мне попрыгать тут перед тобой на одной ноге, или ты мне задание какое дашь? Что, Арс? Я сделаю, поверь, лишь бы ты, сука, впустил меня вот сюда. Он с силой тыкает его в грудь, от чего Арсений отшатывается. Прикосновение смертельно кусается, будто Антон дотронулся до него раскаленным металлом. Хочет оставить по себе метку на сердце, но он не знает, что она уже давно опечатала все арсово нутро, пробралась так глубоко, что без нее уже не жить. — Не надо тебе ничего делать, ты совсем с ума сошел? — Видимо да, ведь тут оказывается, что моему парню на меня плевать, и срать он хотел на то, что я думаю. Потому что другого объяснения у меня нет, почему ты мне не доверяешь. И тут ответ находится сам по себе, не правдивый, ужасный, болючий для них обоих, но Арсений потом все исправит, а сейчас… — Да, мне плевать, — холодно так, чтоб тот поверил. — Плевать, что ты волнуешься, ведь это конверт от человека, которого я любил. Я тебе не рассказывал, да? — Слышит тихие щелчки — костер загорелся и ломает сухие ветки обреченного дерева. Антон замер, а пламя в его глазах, вспыхнув, добралось до краев. — Конечно, зачем тебе знать, что мое последнее задание, про которое, погоди, я тебе тоже не рассказал, закончилось тем, что я приказал ему переломать мне ребра, только чтоб он смог уйти.

⇜⥈⇝

Вдыхаемый воздух стал обжигать, а с легких будто рвется наружу черный густой дым опаленного угля. Антона вывернет наизнанку, это точно, а пока перед глазами скользит только алое марево, как та пролетающая мимо перламутровая дымка в лучах его дьявольской боли. Антон не чувствует ничего, кроме жара внутри, и он все сильнее, толчками обжигает, заставляя Антона совсем перестать различать силуэт перед глазами. Острое и чем-то приятное ощущение, столь хорошо знакомое раньше, заливает его, и он поддается. Рот вяжет от непрекращаемого частого дыхания, и ему плевать, что это уже не воздух. Это новое, не успевшее забыться чувство прорывается сквозь его тело, хочет найти выход. И он ему его даст. Антон не видит Арсения сейчас. Не знает, где он. Все слилось в один-единственный цвет, мерцая перед глазами. То темно, то так ярко — можно подумать, что умираешь. Он так и думает. Ведь тут больше ни о чем другом. Об этом — и о словах, сказанных тем самым голосом. Голосом, что сквозь звенящий писк в ушах зовет его. Но он не слушает. Не хочет слушать. Так не было никогда. В голове только обезумевшая злость, что контролирует его тело, в котором — пустота, особенно в месте, где раньше зарождалась любовь. Там горит сильнее всего. Останутся ожоги и отпечаток пожелтевшего шершавого конверта. И тут его обливает. С головы до ног морозной, с кубиками льда, водой. Холод до того внезапный, что, попадая на кожу, заставляет ее дымиться. Его прижимают к себе, обнимая так крепко, и он слышит — четко слышит — тихий подрагивающий голос Арсения — не разбирая слов. А потом… уже знакомая, изумрудно-мягкая чакра, заполняет его пустоту. Ту, что он так яростно пытался испепелить. Она щемит, выталкивает из груди все, что было до. Антон уже и не вспомнит, что именно было. Он дрожит в чужих руках, и алые огни перед глазами уходят, оставляя его один на один с неприкрытым, трепетным и до боли любимым чувством близости — ему его дарят. Антона колотит сильнее, и он не знает, как еще стоит на ногах, но его держат и не дают упасть. Так уже было. И так есть сейчас.

⇜⥈⇝

Он загорелся. Сначала пламя охватило его руки, пошло выше, до локтей и ярко заливало все его тело обезумевшими языками. А в глазах — пелена. Они налились красным, но это не кровь. Яркий оранжево-искрящийся свет залил всю радужку, вытесняя родной — зеленый, цвет осенней травы и тронутых солнцем листьев. Арсений стоял и наблюдал, как Антон медленно выжигал себя, приносил в жертву, опадая пеплом к ногам человека, который секунду назад был родным. В животе что-то зашевелилось, когда он почувствовал едкий запах паленой кожи, той самой, к которой он так любил прикасаться. Антон превратился в статую, безликую, холодную, будто его ничего не беспокоит, будто это не он сейчас себя убивает. Страшно. Страшно вот так смотреть на Антона и понимать, что это он такое с ним натворил. Не остановился. Сознательно. Сказал то, чего не стоило. И ведь это же неправда — ему не плевать! До дрожи в конечностях не плевать. Он, блять… он нужен. Без него уже никак. Не справиться. А тот стоит и палит себя, идиот конченный. Арсений кричит. Зовет его. Трясет за плечи, обжигая и себя; хочется отдернуть руки от пронзающей боли, но он вгрызается пальцами сильнее, жестче, будто хочет оторвать живую плоть. Но тот не слышит. Вообще не реагирует. На лице застыла отрешенная маска страдания, и Арсений не ощущает, как начинает плакать. В голову врезается воспоминание о том, что так уже было. Он так уже пытался кричать, но тогда, как и сейчас, никто его не слышал. Сон наяву, где он не может ничего сделать. Арсений паникует. Отпускает руки. Он их почти не чувствует уже, с них на пол падают красные капли его отчаяния. И когда пламя переходит выше, охватывая грудную клетку, и вот-вот подберется к шее Антона, он отмирает. Трет щеки обгоревшими руками, размазывая слезы и кровь по лицу, но так легче. Соленая вода на ладонях щипает тысячами игл, и он направляет туда свою чакру. А потом вываливает на Антона тонну ледяной воды. Всю, на которую способен. Она разливается по паркету в гостиной, ручьями течет к мебели, через порог доходит до кухни. Антон дымится — и вот-вот упадет. Арсений притягивает его, с силой впечатывает в себя, не давая упасть в холодные лужи под ними. Что-то шепчет ему сквозь слезы, не понимая, что говорит. Слова вырываются из него бесконечным потоком «прости» и, кажется, он говорит, что любит. Бесконечно любит и боится потерять.

⇜⥈⇝

Очнутся они только спустя час непрерывных объятий на промокшем диване, обдуваемые прохладным сквозняком с окна. Укроются частично сухим пледом, так и не в состоянии отлипнуть друг от друга. Антон спросит, что произошло, а Арсений расскажет. Все. Про Руса, про последнее задание, про конверт от него — письмо, которое так и не суждено было прочесть — оно сгорело дотла и смешалось серо-мутными переливами с водой на полу. Расскажет, как увидел огонь в глазах и беспечно подумал, что не должен его упустить. Лучше бы упустил. И что было дальше, его страх и замершее сердце — вывалит все, что так долго копилось внутри. Антон будет молчать и только шепотом спросит, почему тот плакал. А Арс улыбнется. А потом одним движением руки поднимет всю воду с пола, и она вылетит из открытого окна в сад прямо на кусты под окном. Перебинтуют друг другу руки: Арс трепетно, аккуратно размажет крем по открытым ранам, закусывая нижнюю губу от боли, а Антон будет дуть на его ладони, когда тот бережно будет накладывать полоску ткани на остывшие ожоги. Они вытерпят, сделают все правильно и не только сейчас. Потом тоже. А когда Антон закончит деревянными руками бинтовать чужие, Арс наклонится и нежно поцелует. Потом они переберутся в спальню и проспят до вечера. Когда проснутся, уже будет темно. Поедят рогаликов с корицей, накрошив на постель, из-за чего Арс будет бурчать, а Антон тихо смеяться. И заткнет его поцелуем, а потом спустится ниже. Коснется обожженными пальцами белой кожи и заискрит дурманом своей чакры. Он знает, как она действует на Арсения. Тот будет хрипло мычать и дышать часто-часто, когда обвяжет своей чакрой и Антона тоже. Она сольется воедино с чужой, уже мягко, с поглощающим их чувством сладчайшего удовольствия, войдет под кожу. А потом, неумело, пьяные от этого течения, они останутся совсем оголенные на берегу летней ночи. Изучат друг друга губами — им руки и не нужны вовсе. Когда можно кожей о кожу, языком, зубами, вгрызаться так глубоко, чтоб навсегда оставить след. Бедрами сжимать друг друга — притягивая ближе, вдавливать в себя, хотя ближе, кажется, некуда. Но это им и не важно — что там кому кажется. Сейчас для них в мире нет ничего — вокруг только волны и чистое пламя. Ведь у Антона кожа жжется, и время от времени над головами возгораются вспышки — бенгальские огни. А с потолка капают на разгоряченную спину, точечно попадая в цель, холодные капли собирающейся влаги. Наверное, это будет длиться вечность. Может, немного меньше, но это думаем мы. А для них время неизмеримо. Оно замедлилось настолько, что вот-вот канет в звездное небо над головами. И луна всегда будет светить кристально-чистым, мягким светом, освещая их горящие глаза.