Добрые люди

Сережа разломил пополам очередной пирожок и с наслаждением вгрызся в середину. За всеми событиями этих часов он даже не заметил, как проголодался. Последний раз они ели в Макдаке где-то под Москвой: в очереди перед ними стоял потрепанный Форд с наклейкой «Понять и простить», пассажиры которого заказали столько бургеров и колы, что, должно быть, хватило бы на население маленькой африканской страны. Олег пару раз предлагал остановиться у подозрительных заведений, притворяющихся пончиковыми, но Сережа был непреклонен. Я смотрю, сказал он, ты хочешь превратить наше путешествие в гастротур — от слова гастроэнтеролог. Конечно, если Олег настаивал бы или даже просто дал понять, что он действительно хочет пончиков, Сережа непременно притормозил бы — но Олег только хмыкнул и пожал плечами. Возможно, в другой ситуации Сережа отнесся бы с недоверием и к пирожкам — но он был слишком голоден, а те слишком аппетитно пахли. Он откусил еще один кусок и блаженно зажмурился. Хоть в чем-то им повезло: в одном из покосившихся домов горел свет, а хозяйка оказалась весьма приветливой, несмотря на то, что они с Олегом вовсе не напоминали безобидных туристов. Особенно Олег: в темноте они не заметили, что его штаны перепачкались в земле, а в волосах застряло несколько сухих иголок. У Сережи все то время, что они сидели за столом, почти что болели пальцы, так хотелось их снять — но он сдерживался. Он кинул на Олега очередной взгляд, отметил чуть сведенные к переносице брови, поджатые губы и глупо хихикнул, чувствуя себя самым ужасным человеком на свете. Сперва, конечно, ему было страшно — почему-то больше за Олега, чем за себя, хотя Олег, без сомнения, куда лучше него мог себя защитить. Потом он подумал — этого просто не может быть. Я все еще в больнице, и это галлюцинация, и все, что было раньше, — тоже галлюцинация. И не было никакой поездки, и, конечно, никакого Олега тоже не было, потому что Олег погиб — тот мент сказал, теперь он вспомнил. Но потом блядская коза, которую Олег отшвырнул в сторону, вскочила и, врезав ему напоследок рогами прямехонько в колено, скрылась в темноте. Бля, сказал Сережа тогда и, на негнущихся ногах преодолев разделяющие их несколько метров, вцепился Олегу в плечи. Через толстовку он не мог почувствовать тепло тела, однако ткань, чуть влажная после леса, была абсолютно реальной. Олег что-то говорил, но он не слышал, как будто на голову ему кто-то надел плотный пакет. Потом, конечно, когда он пришел в себя, все это показалось ему до ужаса смешным: они так привыкли ожидать нападения — полиции ли, друзей ли тех, кому Сережа успел навредить, — а в итоге первым, с кем им пришлось драться с тех пор, как Олег вытащил его из психушки, оказалась простая деревенская коза. — Вы как завтра проснетесь, сразу идите к Ваське нашему, — продолжила прерванный разговор хозяйка. Тамара Петровна, представилась она, когда они только вошли в небольшой домишко, встретивший их уютным желтым светом люстры и висящими на обитых деревом стенах пасторальными пейзажами — в домишко, где, как и во всей округе, по-прежнему не ловил телефон. Должно быть, деревня была слишком уж глухой — по крайней мере, те несколько изрытых колдобинами улочек, по которым они прошли, позволяли сделать такой вывод. Зато, по словам хозяйки, через три дома от нее жил механик. Сейчас он уже лег спать, зато утром наверняка с радостью помог бы им с машиной. — У него руки-то золотые. Всю жизнь технику чинит. Николаич, сосед мой, пару лет назад грузовик купил, думал зарабатывать этим — так ему продали развалюху какую-то. А Васька посмотрел на нее, почесал в затылке, а потом за пару дней все починил. Еще и денег с Николаича не взял. — Спасибо, — сказал Сережа, наконец дожевав пирожок. — Мы так вам благодарны. И пирожки отличные, в жизни таких не ел. — Мне только в радость, — ответила Тамара Петровна, ее морщинистое лицо, похожее на печеное яблоко, расплылось в улыбке. — Я-то одна живу, дочка моя померла давно, а внуки в город уехали. Не скучаю, конечно, у нас деревня дружная, но это ж не то. — Это вы на всю деревню столько пирожков напекли? — наконец подал голос Олег. Сережа пнул его ногой под столом. Психолог из него был так себе, но он опасался: одно неосторожное слово — и все гостеприимство хозяйки разом улетучится, так что они с Олегом окажутся на улице, где их наверняка найдет еще какая-нибудь злобная коза. Возможно, даже та же самая. Олег вовсе не был грубияном, хотя иногда как будто старался им казаться, и не мог не понимать, как звучат его слова. Может, у него были причины для недоверия? Например, в щели между дверьми большого кухонного шкафа он увидел истекающий кровью труп. Ну или просто у них с козой случилась любовь с первого удара копытом, и теперь он стремился скорее с ней воссоединиться. Однако менее дружелюбной Тамара Петровна не стала — лишь грустно улыбнулась и произнесла: — Да вот же. Всю жизнь сперва для дочки готовила, потом для внуков, чтоб сыты все были, а теперь никак не приучусь делать меньше. Сереже сразу стало ужасно стыдно. Она была такой милой и доброй, пустила их к себе посреди ночи, накормила, а в ответ получила только претензию, что, мол, напекла как-то дохуя пирожков. — Но они ведь не навсегда уехали? — осторожно спросил он. Тамара Петровна помотала головой. — Упаси господь. Сашка, старший — твой, кстати, — она кивнула в сторону Сережи, — тезка, в университет поступил. А Катюша вот в ресторане работает, поваром. Она с детства из школы одни двойки приносила, зато руки у нее золотые, у красавицы моей. Я сама не была там, но слышала — богатый ресторан, в нем пообедать стоит столько, сколько мы всей деревней в неделю тратим. — На самом деле, у вас тоже очень вкусно, — сказал Олег, который к пирожкам так и не притронулся. — Так вы говорите, Василий живет через три дома от вас? — Да, двухэтажный дом с синей крышей. Не пропустите, он один такой. — Спасибо, — Олег кивнул. — А что здесь со связью? По всей округе сеть не ловит. — Ох, да это все гроза, — воскликнула Тамара Петровна. — Вышку повалило, уже неделю почти сидим кукуем. А когда починят — неизвестно: народу здесь мало. Мы, да в Анохино вот еще хорошо если человек сто. — Ага, — сказал Олег. — Мы пойдем, пожалуй. Тамара Петровна всплеснула руками. — Да как же это так! Ночь ведь на дворе. Давайте лучше я вам наверху постелю, а утром покажу, где Васька живет. Олег качнул головой и хотел было ответить, но Сережа опередил его. — Марк, — сказал он. — Давай выйдем на пару минут. Не дожидаясь ответа, он встал, дотронулся до предплечья Олега и, пробормотав какое-то невнятное извинение в сторону хозяйки, вышел на крыльцо. — Ты чего? — спросил он, прикрыв дверь за вышедшим следом Олегом. — Куда мы сейчас пойдем, снова в лес, чтобы на этот раз точно заблудиться? — Мне все это не нравится, — произнес Олег. — Какая-то она слишком дружелюбная. К ней завалились в ночи два подозрительных мужика, а она и рада. — Она же сказала — у нее дочь умерла, внуки съехали. Обычная бабка, которой грустно и одиноко. — Сережа понизил голос. — Не думаешь же ты на самом деле, что сейчас она запрет нас в подвале и потребует выкуп? Щека Олега дернулась — Сережа разглядел это даже в темноте, сквозь которую едва пробивался свет из окна. — Не думаю, — ответил Олег. — Но и рисковать я бы не хотел. Мы без машины, непонятно где, не знаем, что за люди вокруг. В городе проще затеряться, а здесь мы как на ладони. — Да бля, Волков, — Сережа нахмурился. Он почти на автомате поднял руку, чтобы положить ладонь ему на грудь — как делал всегда, когда Олег начинал слишком уж загоняться — но вовремя одернул себя: их могли увидеть. — У нее даже телека нет, откуда ей про меня знать? Мы для нее обычные чуваки, у которых сломалась машина. Может, она рассчитывает, что мы в благодарность прополем ей огород. А может, она просто добрая. Почему ты не веришь, что в мире есть нормальные добрые люди? — Потому что каждый раз, когда я верю в это, — отозвался Олег, — оказывается, что люди вовсе не добрые. — Кажется, Олег «Надо-Быть-Готовым-Ко-Всему» Волков эволюционировал в Олега «Везде-Враги». Пожалуйста, вернись в свою предыдущую форму и выключи параноика хоть на время. Я, — Сережа все-таки протянул руку и коснулся его запястья, — знаю, что ты разбираешься во всем этом лучше меня, и я никогда не рискую, если это небезопасно. Но бля, это обычная деревня и обычная бабка. Лучше уж поспать в тепле и уюте, чем бродить по лесу. К тому же утром нам все равно возвращаться сюда искать этого Ваську. Просто переночуем и свалим прямо с утра. — Ладно, — сказал Олег. Сережа, не ожидавший, что он так быстро сдастся, не сдержал облегченного вздоха. — Пойдем обратно, — произнес он и добавил: — Просто не лезь в печь, если бабка тебя об этом попросит. Тамара Петровна встретила их растерянным и как будто потухшим взглядом, но, когда Сережа сказал — мы все-таки переночуем, если это точно не доставит вам неудобств, — снова расплылась в улыбке. — Пойду постелю вам, — сказала она и на удивление ловко полезла по приставной лестнице, которая находилась в глубине комнаты и которую Сережа сразу не заметил. — Да поешь ты уже, — сказал Сережа. — Пирожки отличные. Уж лучше чем те пончики, о которых ты всю дорогу ныл. — Откуда ты знаешь, что лучше, если ты их так и не попробовал? И вообще, будешь есть много пирожков — и эта лестница под тобой развалится. — М-м, — произнес Сережа. — Как ты думаешь, Король и шут еще выпускают новые треки? — Не знаю, — тут же купился Олег. — А что? — Да вот, думаю поработать у них гострайтером. Напишу песню про мужика, который испугался козы. — Иди в жопу. — Нет, серьезно. Я уже даже припев почти придумал. Будет начинаться так: два рога, два нога. — Ноги, а не нога. — Тогда надо поменять «рога» на «роги», а такого слова вообще нету. — И ноги у козы не две, а четыре. — Четыре на ритм не ложится. — Ну, — сказал Олег и подвинулся ближе к нему на табурете, отвратительно скребя ножками по полу, — значит, хуевый из тебя гострайтер. Он дотронулся до Сережиного плеча и, указав на висящий на стене небольшой пейзаж, спросил: — Это же нарисовано? Ну, в смысле, прямо на холсте, а не напечатано. — Ага, — отозвался Сережа. — Вроде настоящее. Он пристальней вгляделся в картину. На ней был изображен пруд: темная, безмятежная гладь. Довольно банальный выбор натуры, но на большинстве подобных картин, которые видел Сережа, водоем обрамлял берег — трава ли, камыши, крутой обрыв с тянущимися из земли корнями. Здесь берега не было: вода разлилась от края до края полотна, затопила нижнюю часть холста, и только клубящийся на заднем плане туман разбавлял эту тьму. — Красиво, — произнес Олег. Тамара Петровна до сих пор не спустилась, поэтому Сережа на ощупь поймал его ладонь, переплел их пальцы. — Приедем в Нижний, купим тебе там хоть десять таких. — Не уверен, что найдется что-то похожее. Да и вообще, ты знаешь, где там картины покупать? — Надо погуглить, — сказал Сережа. Он достал телефон — пришлось извернуться, чтобы залезть свободной рукой в карман и не выпустить ладони Олега — и тут вспомнил. — Бля, ебучая сеть. Ну, я думаю, что-нибудь найдем. — Интересно, кто это нарисовал. — Спроси? Думаю, ей будет приятно — особенно после того, как ты кинул предъяву за пирожки. Может, внучка ее, она вроде талантливая. — Она же повар, — заметил Олег. — Ну и что? Это ведь не взаимоисключающие… Люк на чердак с оглушительным скрипом открылся, и Сережа замер на полуслове, будто они обсуждали что-то постыдное. Ладонь Олега выскользнула из его собственной, оставив вместо себя неприятную, неловкую пустоту. Пожалуй, будь он красивой телкой с буферами, было бы проще не только с заменой колеса. — Ну вот, все готово, — произнесла Тамара Петровна, наконец спустившись — Олег с какой-то сверхъестественной скоростью оказался возле лестницы и протянул ей руку, помогая слезть. — Будьте как дома. Вы окно откройте, если захотите — ночи теплые, а воздух у нас какой… Вы небось в городе своем никогда таким не дышали. Первым наверх полез Олег. Сережа закинул на плечи рюкзак, и уже собирался подняться следом, как Тамара Петровна сказала: — Вы простите, если я обидела чем. Думаете, наверное — вот пристала старуха. — Мы вовсе так не думаем, — поспешил возразить Сережа. — Одна я, совсем. Вы молодые, у вас семьи наверняка, друзья. Не приведи вам господь узнать, каково это — каждый день одной. Сережа глубоко вдохнул, подумал — Олег убьет меня, если услышит — и все же сказал: — Мы вообще-то оба из детдома. И друзей у нас, помимо друг друга, тоже особенно нету. Так что… в общем, я понимаю вас. Я уверен, ваши внуки обязательно будут часто вас навещать — то есть я, конечно, их не знаю, но судя по тому, что вы рассказывали, они хорошие люди. — Даст бог, — ответила Тамара Петровна и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и неестественной, лицо ее скривилось, словно она собиралась заплакать. — Даст бог. Чердак — а точнее, мансарда оказалась достаточно уютной. В ней и правда, по-видимому, уже какое-то время никто не жил — прикроватные тумбочки пустовали, два стула стояли у стены ровно, как будто по линейке. Олег, осматриваясь, прохаживался по комнате, заглянул за комод в дальнем углу, с задумчивым видом ощупал стену рядом. Сережа опустился на ту кровать, которая была ближе к нему, почему-то чувствуя себя неуверенно. Словно настоящие хозяева могли в любой момент вернуться и застать его за чем-то неподобающим. — Вроде с шумоизоляцией тут неплохо, — сказал Олег, — но лучше не говорить громко. — Ага, — сказал Сережа. — Я и не собирался. Ночь стояла безлунная, и казалось, что окна кто-то закрасил — таким непроглядно черным было небо. Пожалуй, и правда стоило открыть окно — может, так проще выйдет заснуть. Сережа подумал об этом и тут же сказал себе: кому ты врешь. Как будто ты заснешь раньше, чем под утро. Те таблетки, которые он принимал сейчас, действовали недостаточно сильно — а те, которые действовали достаточно, он выкинул в унитаз через неделю после того, как начал принимать, словно кто-то мог заставить его продолжить пить их насильно. Их эффект был слишком похож на то, что кололи ему в больнице: словно он под наркозом и его сознание пытается ухватиться за что-то, удержаться на поверхности — но после его неизменно накрывает тьма. Как в «Бронсоне», когда главный герой был в психушке, подумал он и невесело усмехнулся. Только там хотя бы включали Пет Шоп Бойз и устраивали для пациентов дискотеки. Возможно, дело было не только в том, что сейчас таблетки не подходили ему или доза была слишком мала. Возможно, он просто не хотел засыпать. Мог ли он быть уверен, что утром, открыв глаза, не обнаружит себя вновь привязанным к больничной койке? И откуда он мог знать, что тот, кто откроет его глаза, не будет тем, другим? Не им? Сережа тряхнул головой, пытаясь отогнать непрошеные мысли, но они облепляли его, как перья облепляют обмазанного смолой преступника. Ночью ему всегда становилось хуже: он словно был персонажем ужастика, где с наступлением темноты на улицы выползают монстры — и горе всем, кто не успел скрыться в убежище. Но у Сережи не было никакого убежища: только таблетки, без которых было совсем плохо. И Олег, который совершенно не заслужил разбираться с Сережиными проблемами. Эти размышления так поглотили его, что он не заметил, как Олег закончил свой обход, и очнулся, только когда тот сел рядом и притянул его к себе за талию. — Я и правда сказал лишнего, — произнес Олег. — Просто все выглядело подозрительно хорошо. Я ожидал, что на нас спустят собак, а не будут кормить пирожками. Его подбородок уперся Сереже в плечо, и Сережа, повернув голову, наконец достал из его волос весь вечер не дававшую ему покоя иголку. — У нас спустило колесо и не было запаски, — напомнил он, — и из музыки оказался только этот пиздец про инструмент. А потом на тебя напала коза. Если это подозрительно хорошо, то что тогда плохо? Встретить людоедов из «Поворота не туда»? — Я предлагал Сплина, — отозвался Олег. — Мне от Сплина твоего повеситься хочется. — Сережа коснулся его колена — там, куда, как он помнил, пришелся удар. — Сильно болит? — Да нет. По-моему, она вообще испугалась нас сильнее, чем мы ее. — Покажи, — сказал Сережа и отодвинулся, ожидая, что Олег снимет штаны — но тот задрал толстовку вместе с футболкой и скосил взгляд на свои ребра, где расплывался синяк. Во рту у Сережи тут же разлилась горечь: он не заметил, что Олега коза ударила еще и туда. Не заметил и ничего не сделал — даже не попытался, просто стоял в ступоре, не в силах сдвинуться с места. Это из-за тебя, зашептал противный голос в голове, из-за того, что ты не взял запаску. Ты думаешь, Олег хотел бы бродить по лесу в поисках деревни? Разве он не заслужил жить собственной жизнью, а не думать каждую минуту о том, чтобы не попасться? Сережа приложил костяшки пальцев к синяку, затем накрыл его ладонью — кожа на месте удара была горячей. Он разрушил свое будущее из-за тебя, в тот момент, когда пришлось вытаскивать тебя из больницы. Потому что ты был так глуп, что принял провалы в памяти за следствие усталости. Потому что поверил в то, что Олег действительно сжег Гречкина, а когда поверил — не сделал все возможное, чтобы остановить его. — Сереж, — произнес Олег. Перехватил его руку за запястье, поднес к губам и поцеловал в центр ладони. — Завтра уже будет лучше. Я так люблю тебя, подумал Сережа. Я все для тебя сделаю, если потребуется. Он куснул себя за щеку изнутри, потому что в районе переносицы защипало, и сказал: — Это ты пытаешься убедить меня, что песня, наоборот, должна быть про козу, которая испугалась отважного мужика? — Ты догадливый, — кивнул Олег. Руку он так и не отпустил, и Сережа дотянулся кончиками пальцев до его щеки. — Ну, — произнес он, — пожалуй, я посмотрю на твои аргументы. Он подался вперед и поцеловал Олега, одновременно с этим залезая ладонью под толстовку. Он сжал его бок, но тут же вспомнил про синяк и перенес руку на спину, обвел по контуру лопатку. Толстовка вместе с футболкой задралась еще выше, но снимать ее с Олега Сережа не торопился: ему нравилось трогать его так, под одеждой. В этом было что-то интимное, что заставляло его каждый раз дрожать от предвкушения и представлять, как все будет, когда он наконец-то стащит все эти шмотки и посмотрит на него. Рука Олега легла ему на горло и погладила, чуть сжимая пальцы. Сережа отстранился, чтобы перевести дыхание, и встретился с ним взглядом. У Олега были красивые глаза, самые красивые среди всех людей, которых Сережа когда-либо знал или просто видел — но когда он смотрел в них, находясь так близко, то всегда чувствовал непонятную оторопь. Поэтому он зажмурился и снова прижался к его губам своими, раздвинул их языком, а затем прикусил нижнюю. Он наконец-то потянул толстовку Олега вверх, пытаясь ее снять, но тот вместо того, чтобы поднять руки и помочь ему, сжал его запястья, не давая двинуться. Сережа мысленно обругал себя — момент и правда был не самый подходящий, Олег наверняка хотел просто отдохнуть, — но тут Олег опрокинул его спиной на кровать, которая омерзительно скрипнула в ответ, и больно укусил чуть выше ключицы. — Ты поэтому говорил про слышимость? — поинтересовался Сережа. Он попытался отползти чуть дальше к стене, чтобы Олегу было удобнее — но тот держал его руки слишком крепко, не давая двигаться. Олег оторвался от его шеи и, приподнявшись, посмотрел на него. — Я уже говорил, что ты догадливый? — Минуту назад, — ответил Сережа и нарочито медленно облизал губы. Олег снова склонился к нему и прошептал в самое ухо: — Тебе нужно постараться не быть слишком громким. Иначе придется чем-нибудь занять твой чудесный рот. Он наконец-то отпустил Сережины запястья и, подхватив под бедра, подтянул его выше на кровати, одновременно с этим двигаясь сам — и кровать тут же отозвалась замогильным скрипом. — На твоем месте я бы больше переживал за мебель, — заметил Сережа. — Пиздец, ее, наверное, на всю деревню слышно. — Похуй, — почти что промурлыкал Олег. — Подумают, что мы беспокойно спим. Или что деремся за лучшую кровать. — Они одинаковые, — отозвался Сережа, раздвигая ноги так, чтобы вжаться в него сильнее. — Нам не за что драться. Он все-таки мельком взглянул на соседнюю кровать. Может, будет удобней, если сдвинуть их? Ага, чтобы хозяйка прибежала в ужасе смотреть, что у них случилось. Ладно, не прибежала. Приползла. Сережа приподнялся на локтях, так, чтобы Олегу было удобней доставать его из куртки, и спросил: — Ты люк запер? — Он не запирается, — ответил Олег. — Забей, не полезет же она сюда проверять, как мы. Он наклонился к Сереже и оставил несколько быстрых, кусачих поцелуев на его шее, вылизал ямку между ключиц. Сережа подался чуть назад, просунул между их телами ладонь и, прижав ее к ширинке Олега, сказал: — Мне даже немного стыдно. Это как дома у бабушки потрахаться. Олег рассмеялся, щеку овеяло теплом его дыхания. — У тебя нет бабушки, — произнес он. — У всех есть бабушка, — возразил Сережа, расстегивая пуговицу на его брюках. — Ну, была по крайней мере. Ты же не думаешь, что меня вырастили в пробирке? — Я думаю, — отозвался Олег, — что мне все-таки придется заткнуть тебе рот. — Ага, — Сережа кивнул и приспустил его трусы вместе со штанами. — Бля, так хочу твой член. Трахни меня уже. Олег наклонился над ним, поцеловал нежно и медленно, словно пытаясь успокоить, а затем произнес: резинки. — В рюкзаке, — сказал Сережа, — в боковом кармане, где таблетки. Бля. Ему было так хорошо, когда тяжелое, горячее тело прижимало его к кровати, и он понадеялся, что Олег не подумает о том, о чем сейчас подумал он сам. Но это, конечно, был Олег, а Олег не мог не сказать: — Ты не забыл их принять? — Не забыл, — Сережа поморщился. — Просто не успел. Слушай, моя рука у тебя в трусах — ты точно уверен, что хочешь обсуждать таблетки? — Потом забудешь, — сказал Олег. — Мы оба. В его словах, пусть Сереже и не хотелось признавать это, была правда. Последнее, на что он будет способен после того, как Олег наконец его трахнет — это думать о каких-то там лекарствах. Он с сожалением отстранился и, сев на край кровати, открыл карман рюкзака. — Топ десять аниме предательств, — сказал он, когда Олег сел рядом и положил ладонь ему на плечо — а затем эта ладонь медленно сползла на спину, под воротник футболки. — Каких предательств? — не понял Олег, и Сережа мысленно поставил ему двойку по мемологии. — Забей. Ты воду не забрал? Я ее, походу, на кухне оставил. — Я думал, ты сам заберешь. — Бля, — сказал Сережа. — Ну пиздец. Почти все капсулы и таблетки, которые он старательно запихивал в себя, были прямо-таки чудовищных размеров — как будто производителям хотелось лишний раз поиздеваться над ним. О том, чтобы принять их, не запивая, не могло идти и речи. Ну или же он получил бы премию Дарвина, подавившись дулоксетином. — Я схожу, — Олег начал вставать, но Сережа остановил его. — Да я сам. Ты так говоришь, будто я инвалид какой, который ничего не может. — Это называется помощь. А еще ты сейчас будешь минут двадцать сидеть и ворчать, как тебе впадлу спускаться за водой. — Ну, давай, — притворно вздохнул Сережа, поднимаясь с кровати. — Сделай так, чтобы мне стало стыдно. — Обязательно, — ответил Олег. — Когда примешь лекарства. Помня, как громко скрипел люк — как, кажется, все в этом доме, — Сережа потянул за ручку со всей аккуратностью, на которую только был способен. Шумоизоляция и впрямь оказалась на удивление хорошей: стоило приподнять люк, как чердак наполнили звуки пения. Видимо, Тамара Петровна любила посмотреть перед сном какую-нибудь программу типа «Беседы с батюшкой». Телевизора, правда, Сережа не заметил — но он и не разглядывал обстановку особенно внимательно. Он уже собирался спуститься, как вдруг к пению добавилось мерное, ритмичное постукивание. — Ты тоже это слышишь? — спросил он шепотом у опустившегося на пол рядом с ним Олега. Тот кивнул. Постукивание усиливалось — если поначалу звуки были осторожными, как будто кто-то пытался найти под полом тайник, теперь они стали быстрее, громче и требовательней — и в то же время Сережа понял, что смущает его в пении. Оно не прекращалось. Тот, кто пел, должен был остановиться хоть на секунду, чтобы перевести дух и вдохнуть. Но голос звучал монотонно, ровно, на одной ноте. Сережа попытался разобрать слова — но безуспешно: голос как будто существовал сам по себе, был скорее звуком, как шум воды или ветра. Сережа сжал ладонь в кулак, ногти больно впились в кожу. Наверняка какие-нибудь церковные песнопения, а исполняет хор — отсюда и ощущение, что пение не умолкает. А стук… Может, хозяйка затеяла ремонт. Она одинока, наверняка мучается бессонницей, вот и решила что-нибудь починить со скуки. Прислушавшись, Сережа снова попытался понять на что похож этот стук. Это не были удары молотка: глухие, слишком частые, как будто какое-то животное торопливо перебирало ногами, загоняя добычу в угол. Он вспомнил про козу и нервно, глупо хихикнул. — Мне это не нравится, — тихо сказал Олег. — Там точно не было телевизора. И радио не было. Он достал телефон, и, включив фонарик, посветил вниз. С чердака было видно дощатый пол, уголок покосившегося табурета — и все. Ни пение, ни стук не прекратились. На короткое мгновение Сережа даже обрадовался этому: иначе все было бы слишком похоже на фильмы ужасов, где, стоит герою включить свет, пугающие тени исчезают. Нет, не исчезают, лишь прячутся, затаившись, ожидая момента, чтобы напасть. Он вздохнул и хотел уже было развернуться, чтобы начать слезать, как стук на секунду замер — а затем ускорился, начал стремительно приближаться, и в свете фонаря показалась Тамара Петровна. Каким-то образом Сережа понял, что это она, еще до того, как ее силуэт появился в квадрате люка. Понял, что это она, а не радио или телевизор — хотя человек не мог издавать такие звуки, не мог тянуть одну и ту же ноту уже несколько минут. Его затошнило от ирреальности увиденного: она стояла на четвереньках, перебирая руками и ногами с сумасшедшей скоростью; возможно, это было бы похоже на чечетку, если забыть о том, что чечетку танцуют только ногами. Она повернулась к ним, не останавливаясь ни на миг, ее глаза были закрыты — и она пела. Звук, сперва показавшийся Сереже мелодичным, теперь напоминай вой, вой, который издает раненое животное, погружающееся на дно болота: оно уже чувствует, что это конец, и уже не сопротивляется, но — но все еще надеется, что его услышат. Старуха начала поднимать голову — и в этот момент Олег оттолкнул Сережу в сторону и захлопнул крышку люка.