Взрослый мальчишка

Всякому безобразию есть свое приличие! А. П. Чехов

— Это кошмар, — экспертно заявляет Итан, проглотив рвущееся наружу «это пиздец». Брюки? Сносно. Белая рубашка? Уже с натяжкой. Полосатый пиджак? Нет, ну нет. Сцепленные в тугую косу жёсткие волосы? Отвратительно! Но самое ужасное — всё это разноразмерное. Воротник рубашки вспарывает подкадычье, а пиджак большемерит. Итан выглядит катастрофически плохо. И так мучиться ему: туда-сюда на метро с двумя пересадками и три с половиной часа с антрактом. Ох уж это одухотворение и тяга к высокой культуре. Будь оно всё проклято! — Ничего не кошмар! — тут же пытается его разуверить Андрей. — Ты как всегда драматизируешь, Ить. Да, не без этого — Итан и впрямь любит драматизировать (ему, похоже, действительно нужно в театр, но не в бельэтаж, а на сцену). Но на деле удручает его не только собственный внешний вид (кошмарный всё-таки!). Во-первых, Итан ненавидит выглядеть нелепо. Именно так, как сейчас в этом позорном отродье девяностых. Во-вторых, Итан ненавидит выглядеть нелепо по сравнению с Андреем. Потому что он и в повседневности так живёт. А сейчас всё втрое хуже: Андрею, несмотря на его фриковатый вид с фиолетовой гривой, жутко идут всякие костюмы-рубашки-галстуки и эта галантная интеллигентность. В-третьих, Итан ненавидит выглядеть нелепо по сравнению с Андреем в эпицентре культурной жизни. И театры он, в общем-то, не любит. Это уныло, муторно, запарно и все синонимы к слову «тупо». Такой вот Итан приземлённый. Русский язык ещё как-то поддался укрощению благодаря двум часам изучения в неделю с начальной школы. А вот русская классика — абсолютная трагедия, кромсающая мозг Итана в непонятный ошмёток с одной рабочей клеткой. Тоже со школы плевался, потому что даже в Чехию пробрались Пушкин, Достоевский, Толстой (к счастью, только один) (к сожалению, именно Лев), Чуковский и Чехов. Чехов в Чехии, да. Рифмоплётство ужасающее. Тем более что Андрей тащит Итана именно на «Вишнёвый сад». Или всё-таки ви́шневый? Итану, впрочем, наплевать. Как назло накрапывает дождь. До метро бегут, прикрывшись руками, и Итан в очередной раз проклинает свои дурацкие пушащиеся волосы, желая удавиться собственной косой. Всю дорогу приходится стоять, потому что ехать в час-пик — это проклятие. Особенно в таком нелепом прикиде. Но Андрей развлекает смешными рассказами о сегодняшнем рабочем дне (школьный учитель физики всегда приносит домой ворох забавных историй, ведь что только ни приключается с учениками и розетками), и угрюмая мина сменяется укромной улыбкой. Большая Ордынка встречает лужами и увязнувшими в майских молочных сумерках огнями фонарей. Малый театр выглядит не так пафосно, как Большой, поэтому Итан незаметно выдыхает — Андрея обижать не хочется. Он же любит всё это окультуривание, оно у него в вены вшито вместе с генами чрезвычайно интеллигентного отца-преподавателя (прости господи) литературы и сестры-флейтистки. Мама тоже в стороне не стояла, пусть всегда работала медсестрой. Не семья — а чета аристократов. Итан, взрощенный подворотнями, одиночеством и вечной гонкой иммиграции, и рядом не стоял. Так вот, театр. Пусть и зовётся Малым — без бутылочки не разберёшься. Итан только пару раз бывал в пражском театре (и предпочитал забыть такой опыт), поэтому сейчас всецело отдаётся под покровительство Андрея, ориентирующегося в парадных лестницах лучше, чем в стенах родного универа, где их и свела нелёгкая. — Как у тебя это получается? — полувосторженно спрашивает Итан, усаживаясь на обитое красным бархатом сиденье. — Что получается? — Андрей, сев слева, удивлённо оборачивается, и жёлтый свет разлапистых и витиеватых ламп чертит на нём утончённые тени. И почему-то вместо вопроса про (почти спортивное) ориентирование в стенах театра вылетает совершенно другой: — Быть таким красивым? Смущённый смех Андрея тонет в третьем звонке, а озорные глаза плюются искрами даже в приглушённой тьме зала, затаившего дыхание перед раскрытыми кулисами.

***

— Ну что, как тебе? — интересуется Андрей, стараясь незаметно смахнуть набежавшие слёзы с проеденных веснушками щёк. — Не проклинаешь меня? — Недурственно, — изображает Итан, с ужимками Гаева поправляя пиджак и воротник рубашки. А когда подслеповатые глаза привыкают к жёлтому свету, вскидывает брови: — Ты плачешь? Андрей сдавленно шмыгает носом и отводит красноватые глазницы. Неужели его мог растрогать спектакль? Пусть театр и считается местом искусства — Итану кажется, подмостки скрипят не чувств, а от грузных шагов актёров. Театр далёк от чувств в принципе, по своему определению — это ведь всё поддельное. — Я так, немножко, просто жаль Раневскую. Они встают со своих мест и героически пробиваются к выходу из утробы набитого подсвечниками, белыми лестницами и красным бархатом театра. Андрей продолжает размышлять: — Только представь: ты всю жизнь рос в прекрасном поместье и имел деньги на все хотелки. А потом банкротство, и всё. И нет ничего, кроме вишнёвого сада, который ты любишь всем сердцем. Лица людей мелькают в неуловимом урагане, очереди в гардероб вытягиваются гусеницами, но за окнами — май и юность. Куртки здесь лишние. — А тут какой-то выскочка типа Лопахина выкупает твоё поместье и вырубает вишнёвый сад. Вырубает! Уничтожает же, ну. Глаза у Андрея — бездонные. Он заглядывает ими в самую душу, хватаясь рукой за предплечье Итана и утягивая к выходу. Тот пожимает плечами: — У меня никогда не было ни поместья, ни вишнёвого сада. — Это же символы, Итя! Сим-во-лы! Всё что угодно можешь подставить и примерить на собственной шкуре. Итан, вздыхая, соглашается. Действительно, что-то в этом есть драматичное и жизненное. Судьбы людей всегда полны лишений — чего стоит одна тёмная душонка самого Итана. А своим вишнёвым садом он, пожалуй, может назвать… — Дрюш, знаешь, я бы умер с горя, если бы тебя вырубили. Ну, то есть убили, — признаётся он с серьёзным видом, удобнее перехватывая ладонь Андрея. Тот лупит на него свои бесконечно глубокие глаза и взрывается щекочущим сердце смехом. — Bože můj, не хочу об этом думать! — Итан, наоборот, строит страдальческую рожу и пихает Андрея в плечо. — Что вот ты со мной наделал? С хохотом и напускным возмущением пополам они вываливаются на улицу, где напропалую льёт ливень, смешиваясь с длинными лучами закатного солнца. — Окультурил, вот что, — усмехается Андрей, щёлкая по носу так звонко, что даже очки подпрыгивают. — Окультуриватель, блин. Что нам делать с дождём? — Итан произносит слово «дождь» шелестяще, жужжаще, игнорируя вторую «д» в конце и съедая её шипящими. Подозрительно хитрая улыбка растягивается на лице Андрея верёвкой для белья, и Итан не успевает опомниться, прежде чем его вытягивают с крытого крыльца театра. Нелепый пиджак, сдавливающая всё тело рубашка, брюки, волосы — всё моментально мокнет и липнет к телу. — Бежать под ним! Трезвонный смех Андрея заражает грудную клетку, и Итан действительно бежит вслед за ним. И пусть его личный вишнёвый сад цветёт круглый год.