Что это за штука, которая зовется любовью?

В следующий раз они собрались в Общине, которую прилежные первокурсники, изучившие новенькие абитуриентские буклеты, называли Центром Шварцмана. Но «старички» так и звали столовую Общиной, а иногда и вовсе сокращали до простенького «О», даже без точки на конце, экономя ненаглядное для каждого студента время. Вот и сейчас, хоть времени у него было навалом, Николай отправил Зое только «О». Потом добавил сердечко – в конце концов, это было очаровательное, милое «О». Столовая в Общине, с длинными, как в Хогвартсе, обеденными столами, выставленными в два ряда и вмещающими подносы, конспекты и гигантские ватманы художников, тоже была очаровательной. Алина в мохнатом лимонно-желтом свитере и пчелиных гетрах, переговаривающаяся с теми самыми художниками на тему плакатов для осенней ярмарки, была очаровательной. Даже фасолевый стручок на тарелке с фалафелем был очаровательным. Одним словом, денек стоял погожий, радовал, и осень была как с почтовой открытки, а сутолока студенческой жизни заставляла жалеть только о том, что год шел выпускной. Вокруг стоял гул голосов: обсуждали нового игрока в баскетбольной команде, семестровые курсы, Того-Козла, Клуб Веганов и по меньшей мере еще миллиард маловажных в масштабе, но волнующих вещей. А их столик молчал, только слышно было, как Морозов методично перелистывал страницы занудной книжонки с названием вроде «Морали права», а Улла стучала ногтями по экрану. Голову она устроила у Николая на коленях добрых полчаса назад, и так и лежала, переписываясь со своей девушкой и демонстрируя сидящим в их ряду бедолагам затянутые в капроновую сетку превосходные ножки. Где-то в коробках в их детских комнатах пылились пластмассовые кольца цвета мятных конфеток, которыми они обменялись, казалось, вечность назад, когда Николаю было лет десять и он думал, что после школы женится на ней. С тех пор они дважды собирали панк-рок-группу, учили друг друга целоваться, подбивали на шалости и экстремальный спорт, разыгрывали Морозова, просили его о помощи, когда оказывались в полицейских машинах. Николай любил ее, как любишь человека, которого знаешь целую жизнь. Это Улле Николай рассказал всю правду о Доминике. Улла провела неделю у его больничной койки, а потом сидела на соседнем стуле в группе траура, говорила о том, о чем говорить не хотела, только чтобы он рассказал о своем. Она подшучивала над ним, заглядывая за плечо, когда он переписывался с Зоей. В те годы контакт «Назяленская-рассерженный-смайлик» предлагал ему отвалить или идти к черту, но в лучшие дни его безжалостная гарпия советовала ему отыметь себя. О, тогда он отвечал ей что-нибудь вроде: «Для этого никогда не бывает неподходящего времени» или «Предпочитаю работать в команде». Николай глянул в телефон Уллы – скорее от нечего делать, чем из любопытства, но увиденное превзошло все его ожидания и еще больше скрасило этот славный денек. – Батюшки! Впечатляющая коллекция. Такая полная. Это что, упряжь? – Николай хохотнул. – Ты глянь, Алекс. Один в один твои конские амуниции! Подумать только, а мне спать не давала мысль о том, что же в твоих знаменитых конюшнях есть такого, что увлекательнее нашего с Давидом подкаста. Я приятно поражен. – Ты отвратителен. – В кои-то веки он прав, ты, свинья, – Улла толкнула его локтем с силой человека, который несколько лет занимался боксом – Николай едва удержался на скамье. – Нет, правда. Поразительная коллекция. Боже! Это еще не все. Даже я вижу такое впервые, – он наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть вторую фотографию. – Если бы секс-игрушки были контрабандой, твоя подружка стала бы новым Пабло Эскобаром. «Вибропуля»? «Клиторальная осьминожка»? – Ты идиот. Это для статьи. – Понимаю. Репортаж из горячей точки. Улла кинула в него стручок фасоли. – Отвратительные животные, зовущие себя мужчинами, самцы-доминанты, трясут причиндалами перед секс-куклами, потому что хотят обладать, а женщины, как они считают, должны довольствоваться подчинением их желанию. И тут выпускают секс-роботов в виде мужчин, переворачивают иерархию, а этого нам и не надо. Борьба за равенство так не работает. Если отказываешься от вульгарной объективации, то без гендерного перекоса. – Угу, – кивнул Николай. – Ясно. А все эти чудеса науки и техники тут при чем? – Сегодня никто не хочет трахаться с роботом. Николай усмехнулся. Хмыкнул даже Морозов. И вернулся к вопросу морали права. – Таким, как вы, только бы новых проблем с согласием, – добавила Улла и поднялась, одернув сзади шорты. Ботаны за ее спиной повытягивали шеи, но вернулись к обсуждению «Подземельев и драконов», стоило только его хмурейшеству удостоить их своим исключительным вниманием. И никаких вам, что называется, мук согласия. – А, может, поговорим об этом в подкасте? – предложил Николай. – Нет. – Подумай над этим. Ты теряешь возможность получить для своей чудной статейки мой экспертный комментарий о согласии. И киберчпоке. – О, иди в зад. В ответ Николай куснул ее за ляжку – по крайней мере, попытался. Улла ударила его романом Ирвина Уэлша. Потом погладила обложку, извиняясь перед книжонкой. – Поверить не могу, что Зоя согласилась выйти за такого кретина. – Как всегда, доброжелательна и счастлива за меня. Ценю. Улла вздохнула: – Балбес, ты же знаешь, что это так. Я ведь люблю тебя. – Тогда, может, все-таки поучаствуешь в записи подкаста? – Я могу забрать свои слова обратно. – Ради свободы андроидов. И клиторальной осьминожки. – Я ухожу. – Я достану тебе гречку! – крикнул Николай ей вдогонку, но Улла уже шла вдоль столов, и университетские неудачники снова томно и влажно глядели ей вслед. – У нас отличный подкаст, – спустя минуту сказал Николай. – Превосходный подкаст. Он как рекорды Гиннеса, которые описал Джонни Ноксвилл. Тот, что собрал «Чудаков». Знаешь их? – Не знаю, – ответил Морозов и перелистнул страницу. – И сожаления от незнания не испытываю. Это Николай комментировать не стал. В самом деле, ну о чем можно говорить с человеком, который спит в шелковой пижаме и знать не знает, кто такие «Чудаки»?