Что это за штука, которая зовется любовью?

Два года назад, осень

Сентябрьские ночи Николай предпочитал проводить где-то и с кем-то – в джаз-клубах Нью-Йорка, за кулисами работающих после полуночи театров, на вечеринках братств и закрытых собраниях студенческих клубов, да даже в закусочных при заправках, обсуждая с отщепенцами президента и пособия по безработице. Но этим вечером Николай заскочил на минутку в общежитие и не помнил, как заснул, а проснулся от навязчивого, сбивчивого кошмара. Видел то же, что и всегда: футболку с логотипом «Роллинг Стоунз», браслет из дешевых бусин, подаренный младшей сестрой, белозубую улыбку на смуглом лице – клыки длиннее всех остальных зубов, потому и прозвали «Волком». Порвавшаяся серебряная цепочка; крест соскочил, его так и не нашли. Кровь. Проснулся, как и всегда, не сразу, но резко, в той самой бесподобной, но уже изрядно измятой рубашке с принтом «бандана», которую выбрал специально для джаз-клуба «Гарлем Перпл». По привычке нащупал на руке браслет из дешевых бусин, который никогда не снимал, оглянулся на кровать соседа по общежитию, вдруг отчаянно пожелав увидеть его там, услышать медвежье сопение, разглядеть здоровяка под широченным пледом цвета мандариновой кожуры, им же связанным. Но Толи не было, только лежал на бережно застеленной кровати томик китайской поэзии, оставленный в спешке. Николай прислушался, попытался вытянуть из безмолвия звуки – басовитый смех, стоны, тихий перезвон гитары, пиканье консоли «Нинтендо». Что угодно, лишь бы не слышать мычание песни «Роллинг Стоунз» в голове, беззлобные подтрунивания. Но общежитие молчало. Это был еще один кошмар, подумал он, потому что во всем Йеле не случалось такого, чтобы он спал, чтобы стоял в тишине, безгласый, пугающий, как психиатрическая лечебница. Нет, кампус был непрекращающейся студенческой вечеринкой, здесь никогда не бывало тихо. Где-то скрипнула дверь, там же ругнулись, и еще раз-другой – для верности, а вторило этому недовольное сонное бормотание. Этажом ниже капризный женский голосок излишне театрально оборвался на крике. Николай сам не понял, как рассмеялся. Он так сильно не выносил одиночества, так не любил мысли, которые приходили этой порой, что, случись такое, всякий раз думал, что сходит с ума. А днем был уже будто бы другой человек, знакомый всем и всеми любимый. Очутившись в утренней суете общежития, среди выходящих из душа ранних пташек и тех, кто после вечеринки только добрался до собственных комнат, Николай всегда вспоминал, почему остался жить в кампусе, почему предпочел пропахшие потом и сырными чипсами коридоры Дэвенпорта прелестной квартирке в городском центре Нью-Хейвена. Здесь было шумно, здесь то и дело шуршали пакетами со снэками, буянили и чудили, и во всеуслышание делились малопривлекательными подробностями, которые большинству, однако, приходились по душе. И хотя сегодня стояло воскресенье, в коридоре уже пахло кофе и из открытых дверей слышалось, как с большим усердием оценивают ночную арию стонущей актрисы. Николай опаздывал, но все равно задержался на просторной лужайке во дворе. За лето трава пожухла, примялась под десятками расстеленных покрывал, на которых играли в «Уно», репетировали монологи из пьес или коротали время в перерывах между летними курсами. Студенты еще покажутся, кутаясь в шарфы, шерстяные рубашки или принесенные из общежития пледы, снова укроют лужайку цветастыми покрывалами, снова сядут гурьбой, читая друг у друга сочинения по английскому и грея ладони о картонные стаканчики с кофе. Но покажутся ближе к обеду, когда рассеется белесая липкая дымка непривычно холодного утра, когда распахнутся окна в комнатах, впуская подвижную, проворную красоту – скрутившийся лодочкой лист, другой; доносящиеся до кампуса запахи осенних костров. А пока Николай стоял во дворе один, прислушиваясь к пробуждающемуся общежитию, вглядываясь в нависающую над остроконечными крышами башню Харкнесса, каменную громадину, прорезающую туманную пелену иглами шпилей. Мысль об архитектуре, о стилях и символах, о буржуазной любви к башенкам и ажурным медным циферблатам отвлекала его, как других отвлекает утренняя пробежка или секс. Было кое-что еще. То, о чем он думал все время, даже когда в мыслях не смолкал «Роллинг Стоунз». Черные локоны на глазах, на губах. Дыхание, разрываемое на вздохи. Сплетенные пальцы дрожащих рук. Бесконечные подшучивания, похожие на удобный свитер. Самый снежный на его памяти день в Нью-Хейвене, когда во время дебатов между ним и незнакомой синеглазой красоткой разгорелся такой бурный спор, что их обоих исключили из дискуссии. Что сказать девушке, с которой он одновременно чувствовал себя как дома и так, будто отправился в кругосветку, не зная языка, не имея ничего, кроме ста долларов, велосипеда и заношенной толстовки с эмблемой «Хард Рок Кафе»? Которая была щекочущей ступни морской пеной и штормовой волной невиданной силы, поглотившей десятки мифических островов-государств. Что сказать ей после того, как целовал ее в тех местах, где никогда не целовал прежде, после шутливых перебранок, которые они затевали, когда двигались друг против друга? Что сказать, если не перезвонил и не написал? Николай сомневался, что сообщения, появившиеся этим утром в чате с контактом «Назяленская-рассерженный-смайлик», были подходящими. Нет, это были ужасные, совершенно неправильные сообщения. Он был идиотом, но по крайней мере мог себе в этом признаться, не рискуя удариться в чудовищную самокритику, застыдить себя до мигрени. Он был идиотом, но его все любили, потому что мало кого волновали его недостатки, пока он запоминал имена их кузенов и любимые музыкальные группы, хвалил их стряпню, самодельные глиняные горшки и вкус в одежде и искренне справлялся об их делах. Некоторым было достаточного одного доброго слова, и Николай всегда делился ими, всегда улыбался, всегда оставался тем, у кого спрашивали совета и кого в очередях в супермаркетах просили присмотреть за детьми. Он знал, что с Зоей это никогда не работало. «Назяленская» «Зоя» «З» «Ты в порядке?» Потом зачем-то добавил: «Завтракаю с Морозовыми. Если не отвечу через час, смело распродай мои дивные вещицы и на вырученные деньги купи машину, на которую уже два года откладываешь. Только назови ее моим именем – в память о красавчике и даровании, ушедшем слишком рано. Буду признателен, если ты навестишь меня на кладбище» Ответ пришел, когда он уже миновал тяжелые, испещренные прожилками золота двери и парадную лестницу с высеченными на ней геометрическими орнаментами, походящими на пентаграммы. Николай не сомневался, что лет сто назад в особняке Морозовых пили кровь девственниц и приносили в жертву очаровательных младенцев. «Я надеялась, мир простился с тобой еще в прошлое воскресенье» «Обстановка располагала, но пришлось повозиться с завещанием. Внушительный слепок с самой выдающейся части моего тела обязан был достаться тебе» Еще одни двери распахнулись, показались длинный обеденный стол, стоящий больше, чем в маленькой китайской провинции зарабатывали за жизнь, и восседающее за ним семейство. Они были пугающе похожи, даже смуглая Улла, которая пошла в отца. Николай знал, что он любил море, китайскую лапшу и Билли Холидей. – Когда я приглашаю тебя на воскресный завтрак, я ожидаю, что ты соизволишь отсчитывать минуты по наручным часам до этого славного события, мальчишка, – произнесла Багра тоном, не терпящим ни возражений, ни оправданий, оглядывая его с ног до головы. Иногда она задерживала взгляд на его отличных ботинках, и Николай знал, что она довольна. Сегодня был не этот день. – Превосходно выглядите, Багра! – Это я и без тебя знаю. – И вам все же следует позволить колледжу вывесить ваш портрет в холле. Ни в коем случае не хочу преуменьшать божественную красоту Джонатана Эдвардса с его прической а-ля Катогэн, но вы, Багра, в этом дивном платье поставили бы конец всем вечным спорам об идеалах красоты. Багра глянула на него с неодобрением. Она была элегантной, высокомерной и гениальной. А еще Николай ей нравился, поэтому все всегда сходило ему с рук. Наконец, она махнула рукой. Простое в своей изысканности кольцо блеснуло, загорелось отблеском света в витражах, изображающих Четырех Великих пророков. – От твоей болтовни у меня начинается страшная мигрень, мальчик. Сядь и помолчи. – Последнее слово не было заложено в его программу лощеного заводного ретривера, – отозвался Морозов. – Жополиз, – пробормотала Улла. Николай их не осуждал. Вместо этого принялся за яйцо пашот и горячие хрустящие булочки. Воздух уже накалился, а Николай хотел успеть разобраться с лососем и превосходным малиновым джемом до того, как призраки всех выдающихся и одаренных Морозовых в этом на редкость негостеприимном местечке обратятся к традициям. – Следи за своим языком, Урсула, – сказала Багра, и от этого голоса волосы на затылках встали даже у Четырех Пророков. – Я Улла, – огрызнулась она. – Никто не зовет меня Урсулой. Я тебе не какая-нибудь ебаная русалка. – Вы знаете, восхитительные сегодня булочки, – нашелся Николай. Морозов глянул на него так, словно Николай был больным на голову. А дело было вот в чем. Урсулой ее назвал отец. Улла считала его своим кумиром, презирая мать, жила вместе с ним в Лос-Анджелесе, слушала пластинки Билли Холидей, коллекционировала ракушки и занималась серфингом, а потом отец отвез ее в Нью-Хейвен, передал мамуле и укатил в закат на старенькой яхте, прозванной «Урсулой». Улла возненавидела его, собственное имя и все кафе-мороженое, которые любил ее папаша и в логотипах которых были русалки. Она рывком встала из-за стола, схватила тарелку с булочками и китайские палочки, которыми ела в присутствии Багры для того, чтобы ее позлить, – и была такова. Багра ничего не сказала. Продолжила завтракать, жутенько спокойная. И тут у Николая засосало под ложечкой: что-то надвигалось, что-то, что ему не понравится. – Скажи мне вот что, мальчик. Только сперва реши, как избавить свои ответы от этого насмешливого тона, – Багра отложила вилку. Николай тоже. – Когда в твоем необычайно насыщенном расписании появится необходимое время для группы поддержки, которую ты посещал? Николай сомкнул руку вокруг запястья – сам не заметил, как прокрутил браслет, раз, второй. – О, Багра! Ужасно мило с вашей стороны позаботиться о моих делах, но тут, понимаете ли, вот какое дело – время я предпочитаю проводить с пользой. А еще я привык к тому, что в месте, которое одновременно посещают тринадцать человек, обязаны подавать великолепные закуски. Должны же быть критерии отбора! Но в группе поддержки пользуются популярностью малопривлекательные засохшие кругляши, которые все почему-то называют печеньем. Багра продолжала изучать его глазами, черными, как маслины, бездонными, требовательными. – От того, чтобы забрать тебя обратно в Россию, твоего отца удерживает только моя уверенность в твоей зрелости. Поэтому не заставляй меня жалеть о том, что я не позволила ему сделать это еще два года назад, мальчик. Ты эмоционально нестабилен. – Сомневаюсь, что кому-то, и уж тем более папуле, известно об этом больше, чем мне. Николай услышал, как отодвинулся стул. Увидел салфетку, отложенную к тарелке из антикварного фарфора не менее ценными пальцами. – Этот разговор с самого начала был нерациональным, и я не вижу смысла в его продолжении. Твой исключительный протеже давно вышел из того возраста, когда следовало подтирать ему сопли, Багра, – Александр не называл ее «мамой». Николай не мог припомнить ни одного раза и подозревал, что если такое и случалось, то так давно, что Морозов и сам этого не помнил. Николай почувствовал себя очень, очень уставшим. – Порассуждай о своем будущем, Николай. На досуге. – Обязательно, – пообещал он со всей искренностью, на которую был сейчас способен. – Можете идти. А ты, Саша, передай Урсуле, что она посетит мой салон завтра вечером. – Превосходный был завтрак. Нет, правда. Необыкновенные булочки! – закончил Николай и поспешил убраться восвояси. Он нагнал Морозова в коридоре, шествующего по нему, как Дракула по своему замку. Прежде, чем Николай успел вставить хоть словечко, Морозов взмахнул рукой, предупреждая словеса. – Интересно ли мне знать, что ты думаешь по поводу поразительного альянса моей матери и твоего отца? Нет. Волнует ли меня твоя личная жизнь? Нет. Считаю ли я тебя навязчивым и неуравновешенным? Безусловно. – Ты на редкость неприятная личность. – Сочту за комплимент. – Могу я спросить? – О том, беспокоюсь ли я по поводу твоего возможного отъезда? Нет, не беспокоюсь, – Морозов посмотрел на него, и в его глазах Николай увидел то, о чем они никогда друг другу не говорили. Содействие. Сплоченность. – В конце концов, образ идиота еще не успел повлиять на твой интеллект. – Ты только что сказал, что у меня высокий интеллект? Внесу этот день в календарь. – Я не говорил, что он высокий. – Но имел в виду это. – Ты перестанешь идти за мной по пятам? – Разве этот коридор не ведет к выходу из оного обиталища призраков твоего семейства, умерших при загадочных обстоятельствах? – Этот коридор ведет к уборным. – А-а-а, – протянул Николай. Потом с минуту поразмыслил и добавил: – Спасибо. Но Морозов уже скрылся за ближайшей дверью. Николай думал о будущем. О вершинах Эвереста. О том, чтобы переплыть Атлантику. О собаке, которой у него никогда не было. Что можно все бросить и стать архитектором где-нибудь в Азии. Или поселиться на итальянских виноградниках, вырастить новый сорт и назвать его в честь героя комиксов. Или джазового ансамбля. Виноград «Бенни Гудман». Утонченный, с уникальным вкусом. Николай думал о родном отце, которого не знал. Он нашел справку о нем на сайте какой-то североевропейской судостроительной компании, перевел страницу со шведского. Распечатал. Он думал о черном торнадо блестящих локонов. О вкусе помады на собственном языке. О безликой квартирке в Нью-Хейвене, которую можно было заполнить всем, что они оба любили. Николай всегда забегал вперед и ничего не мог с собой поделать. Потом он думал, что именно это – мысль о двух зубных щетках в ванной, о собаке, о просмотре кулинарных шоу под одним пледом посреди ночи – привело его в аккуратную комнатку в общежитии Джонатана Эдвардса. Было уютно, пахло травами и пудрой. Прежде Николай здесь не бывал, но то, что он знал о Зое Назяленской, рисовало в его воображении стопки политических газет с жирными красными обводками, золотые цилиндрики помады, символическую коллекцию метательных ножей. Вместо этого он увидел изумительное цветочное разнообразие в глиняных горшках, плюшевого тигренка на индийском покрывале, две фотографии в рамках – на одной Зоя обнимала черноволосую женщину с доброй улыбкой школьной учительницы, на второй – показывала средний палец смеющемуся байкеру. – Красивые фотографии. Зоя обернулась так быстро, что вода выплеснулась из маленькой лейки. На прекрасном лице мелькнуло удивление, слишком мимолетное, чтобы заметить, но Николай всегда за ней наблюдал. – Спасибо, – сказала она. – И никакого язвительного комментария? Зоя отставила лейку. Теперь он разглядел огонек холодной ярости в глазах, который не распознал сразу. Зоя не просто злилась на него, она даже не была в бешенстве. Она его презирала, страшно, сильно. Не беззаботного повесу, шалопая, блестящего и дорогого, которого видела перед собой тем зимним днем, когда их выставили из аудитории. А того, кого целовала так, словно он был единственным, кто когда-либо имел значение. – Что ты здесь делаешь, Николай? – Пришел взыскать моральный ущерб за чудовищный отказ от дорогого моему сердцу слепка. Очень жестоко с твоей стороны, Назяленская. Зоя не улыбнулась. Не одарила его колючим ответом. Спросила: – Это все? – Хочешь обсудить вечеринку? – Нет. – Хочешь обсудить то, что было после вечеринки? – Ты, черт возьми, смеешься надо мной? – И в мыслях не было! Николай задумался. Потом шагнул вперед и сел в изножье Зоиной кровати. Плюшевый тигренок смотрел на него с сочувствием. Николай взял его в руки, ощутил запах крема для рук и черники. Он попытался представить себе Зою, спящую с игрушкой. Но если она и была привязана к этому набитому ватой дивному созданию, то ничем себя не выдала. Кроме запаха, само собой. Николай вспомнил, как ее пахнущие миндальным кремом руки обняли его за шею, как царапнули острые ноготочки. – У этого славного малого есть имя? – Нет у него имени, идиот, – ответила Зоя и почему-то добавила: – А если бы и было, я бы все равно тебе его не сказала. – Значит, имя есть, – заключил Николай. – Диего? Гордый и независимый саблезубый тигр из «Ледникового периода». – Это белый тигр. – Значит, своего белого тигра ты назвала в честь другого белого тигра? Я предложил бы Ширу, возлюбленную Диего, но она смилодон. Только вот, как по мне, они очень даже похожи на их предков. Ну, на предков нашего подопечного. – Этот подопечный не имеет к тебе никакого отношения. Это мой тигр. Зоя села рядом с ним, подогнув под себя ноги, и выхватила у него игрушку. Николай ощутил тепло ее плеча, заметил соскочившую с него бретельку ее коротюсенького платья, в котором она была невероятно сексуальной. Хотя, вообще-то, Зоя всегда была невероятно сексуальной. – Я могу забрать на себя часть его забот и быть твоим плюшевым тигром, скажем, по воскресеньям, – сказал Николай и нахмурился. – В моей голове это звучало смешнее. Прости. Если долго не спишь, все почему-то начинает казаться смешным. Прошлой ночью я смеялся над тем, как подвывала подружка моего соседа. Сам не знаю отчего. – И почему ты не спишь? – Мой телефон разрывается от всяких разных приглашений. Ну, знаешь, вечеринки, ночные собрания, поклонницы… Зоя закатила глаза. – И когда последний раз ты нормально спал? – Дай-ка подумать. С тобой? О, это было потрясающе. Особенно та недолгая, последующая часть со сном. Может, повторим? Начнем с конца. Зоя пихнула его. – Серьезно, Николай. Выметайся отсюда. Я не шучу. – Дашь мне минутку, ладно? Всего минутку. Зоя сердито вздохнула, отвернулась. Когда взглянула на него в следующий раз, он по-прежнему сидел на ее кровати, положив руки на колени и упираясь затылком в винтажную карту на ее стене. Только теперь он спал. В самом деле спал, потому что его ресницы не дрожали, как бывает у тех, кто притворяется. – Ну вот, только этого еще не хватало, – пробормотала Зоя. А затем развернула плед и укрыла его. И если бы случилось так, что кто-то в этот момент наблюдал за ними, то заметил бы, что сделала она это очень мягко, очень заботливо, с нежностью, которую никто от Зои Назяленской и не ждал.