Родина
9 июля 2022 г., 18:11
Долина была полна тумана. Золотая змея замерла на мгновение, а потом ринулась сквозь серую дымку.
***
Трепещущий луч света из окна крал Его (с большой буквы, в два раза больше Капитолия) у окружающей тьмы. Он стоял у холодного камина, глядя в пустоту. Что бы не думали те, кто внизу, а перед начальником Тайной Охраны Порядка, Вождь Ксандер представал в совсем другом амплуа. Лёва (из выживших никто не знал имени начальника ТэОПэ, но в этой комнате за прошедшие годы открывалось тайн больше, чем ветвилось тоннелей подземной сети Нового Города) подошёл сзади, обогнул стеклянный стол. Встал у Вождя за спиной. — Ещё один Герой, — сказал Лёва, не понижая голоса. — Ещё один успешно устранен, — откликнулся Вождь. В их мире аббревиатур и оружия не место Героям. Единая цель, единая тропа и единая могила — вот, что их ждёт, не важно, на какой стороне играешь. Победителей здесь нет и не будет, только огарки свечей. Могила для всех едина. Всем пора принять это. Охрана порядка въелась в кости, проросла новым кругом кровообращения. И сердце Нового Города, Нового Мира — Он, Вождь. Колосс. Медногрудый, с холодной головой и горящим взором. Такой же вечный, как клеймо уробороса на спинах Граждан. Где-то в серой дымке у их ног росло новое поколение, родившееся при Вожде. При нем же оно и умрет. Лёва снял с Него очки, будто сорвал с прокуратора плащ с кровавым подбоем. Стало тише. В комнате остались только они. Начальника Тайной Защиты Порядка и Вождя больше не было. Тяжёлый день. Один из многих за почти половину бурлящего революциями столетия. Легче нести ношу вдвоем, сложность лишь в том, что и синицы, и журавли нового века пытались выклевать им глаза, сбить с курса. — Шура, — вся нежность, даримая этой рукой, не могла восполнить забранных ею же жизней. — Не морщи лоб — рано состаришься. Лёва приподнялся и прикоснулся губами к оставленной множеством непростых решений складке на Его лбу. Что-то тревожило его в этот вечер. Пусть и касался нежно, но внутренняя дрожь, как чуткий цепной пёс поводящая носом по ветру, волновала Лёву. Шура крепко взялся за плотную ткань чужого плаща. Внутренним камертоном переняв лёвину тревогу, сказал: — Будь рядом со мной. И мы со всем справимся. Взглядом, в котором люди снизу видели лишь Смерть и Закон (что, по сути, в Новом Городе тождественные понятия), Лёва держал в ответ ещё крепче, чем руками. — Покуда смерть не сожрёт наши тела и души, — подтвердил их давнюю клятву Лёва. Они чуть улыбнулись, Лёва пошел за бутылкой виски, чтобы налить им на два пальца. На улице догорали подмостки не свершившейся революции. «Покуда…» Как жаль, что Смерть была близко. Он не успел взять бутылку. Вспышка в окне напротив расколола воздух между ними. Глаза Шуры распахнулись, беспомощные без красных стекол. Не успев дойти до кресла, он начал оседать на пол. Подобно выстрелу из снайперской винтовки неслись лёвины мысли. Вторая волна. Сопротивление стало изощреннее, после открытого противостояния решили добить Вождя по-тихому. Если раньше достаточно было пресечь бунт, погасить открытое восстание и предшествующие змеиные броски оппозиции, то сейчас они действуют хитрее. Не бросают все силы в одно место. Оставляют про запас про́клятые козыри. Лёва кинулся вперед. «Не опоздать!», — строчили мысли. — Опоз-с-сдал, — сказал кто-то от окна. Лёва застыл на полпути, неспособный двинуться дальше. Со злобой смотрел на замершее в падении шурино тело. Все внутри бросало туда, к нему. — Не торопис-сь. Попробуй с-снова. А я подожду. Или мож-ш-шем поговорить как раз-с-сумные люди. Ты раз-с-сумный человек? Лёва скосил глаза на неожиданного гостя. Это было существо в тёмном комбинезоне и карнавальной маске, за которой виднелись воистину змеиные глаза. Не мужчина и не женщина. Не человек. Лёва сжал зубы, потерянный, спешно переключился на нового противника. — Виж-ш-шу, что с-слушаешь, — враг поправил русые волосы и улыбнулся. — Предлагаю с-сделку. На что ты готов ради с-своего Вождя? Лёва не мог разжать зубы, только зло сипел. — Ес-сли готов рис-скнуть головой — кивни. Повезёт — выживет, а ес-сли продуеш-шь, то оба с-сдохнете. Как тебе? Кивни. Лёва перевел взгляд на замершего в падении Шуру. Как будто у него есть выбор. Даже если и обманет его неведомый враг, он будет знать, что попытался. Все лучше, чем держать Шуру на руках и слышать его последние вдохи. Даже издалека, отточенный годами убийств взгляд спеца видел — пуля прошла чисто, точно через центр груди, через сердце. Ещё несколько секунд и свершится государственный переворот, а Лёва потеряет единственный ориентир в жизни. Превозмогая неведомую силу, будто запрещавшую любое движение материи, Лёва кивнул. — С-славненько! — услышал он во внезапном мраке. Впервые стало темно.***
Покой — это злая шутка мироздания. Для Лёвы бездействие всегда было пыткой. Не было для него большей радости, чем движение. Обдирать деревья, бить кого-то по лицу, плыть, бежать, ползти и драться — вот что для него жизнь. Без цели, без смысла, действие ради действия. Короткого удовлетворения от победы или новой покоренной местности хватало, когда он был юн. Денег от заказных убийств было достаточно на жизнь и новые действия, когда он стал старше. Но со временем стало не хватать смысла. Лёва искал, много дорог исколесил, изрезал континент вдоль и поперек. Но смысла не нашел. Везде он мог найти войну, везде мог забыться, но когда возбуждение от победы угасало, начинало ныть в суставах от недостатка смысла. Во время первой их с Шурой встречи Лёва был безупречно чист, но по кадык в крови. Таковы уж правила нового века — действовать издалека. Он научился получать удовлетворение от убийства с дальнего расстояния. Платили хорошо, а недостающее он мог добрать в ближайшем баре. Найти неприятности ведь совсем не сложно. В тот день две бездны посмотрели друг в друга и заключили одну бесконечность на двоих. У Шуры был смысл, были горячие речи, устремления. Он искал союзников, чтобы сделать жизнь всех и каждого лучше. На свой манер, но Лёве понравилось. В случайном баре он нашел что-то лучшее, чем пару тычков в морду. Он нашел смысл. И когда за излишнюю горячность суждений у местных к пришлому появились вопросы, а одиночка встал в оборонительную стойку, Лёва показал себя во всей красе. Уже потом, пожав руки и назвав имена, он думал о том, как бы научить Шуру защищаться ножом, чтобы тот меньше огребал. Шура, тоже жизнью не обласканный, верил, что лучше жизнь можно сделать только своими руками. Он не был самонадеян и понимал, что ему нужны союзники. И они появились, но позже. Кто-то приходил, кто-то умирал, но Лёва оставался рядом, клейменный смыслом. Это было не просто весело, это было правильно. А тем, кому объясненного Шурой смысла было мало, ставили клеймо уробороса на загривок. И не видно было гробовой доски за смыслом жизни. Ведь, чтобы плыть, нужно барахтаться, каждый день настигать новые цели и побеждать новых врагов. Достижения, поражения, успехи и неудачи — все вместе. И вот смерть захотела забрать у него Шуру. Так не пойдет. Сколько лет он прислуживал двум господам, пора костлявой подвинуться. Он выбрал Шуру. Зубами выгрызет его у смерти, если потребуется. Теперь, когда гонец смерти сказал, что у этого дуэта, оказывается, есть завершение, ничего не остаётся, кроме смеха. Нет у них конца. Были они, есть и будут. И если для этого нужно победить смерть — пусть так!***
Темнота. Рядом на кровати слышалось дыхание. Шура. Лёве не требовалось вставать, чтобы понять, что это он. Множество раз, когда они выезжали из города, он охранял Шурин сон. Дыхание его. Лёва узнал. Из своего кресла он смотрел на шурин силуэт, освещенный тонкой полосой света из соседней комнаты. Отодвинулось одеяло, Шура сел на кровати, поманил его рукой. Лёва встал, пошел на зов. — Ты вне закона, — шурин голос, мягкий, привыкший казнить и миловать, ударил точно хлыстом. Страшно ли слышать такое от человека, которому предан? Больно ли? Ответить смог бы только тот, что пережил подобное. Лёва замер. Вспомнилось, глядя на выключенный настольный светильник, как они давным-давно, после очередного собрания, лежали рядом и Лёва показывал театр теней. Он был мастером играть формой и размером, чудовища у него получались большими, ветры — бушующими, а главный герой всегда побеждал. Он научился этому ещё в детском доме, где после отбоя было не так много развлечений, за которые бы не всыпали. Тогда они лежали и смотрели на приключения теневого человека. Казалось, что есть только они, наблюдающие с покрывала за нелегкой судьбой тени. Захотелось разогнать тьму, придать происходящему ясность. Лёва протянул руку и включил светильник. Силуэт обрёл шурины черты. — Что я должен сделать? — Беги из Города, — сказал Вождь. Лёва покачал головой. Он знал, что не побежит. — За тобой придут, — сказал Вождь. — Я не побегу, — отрезал Лёва, шагнул назад, сел в свое кресло, глядя прямо перед собой. Вождь сидел напротив, недвижимый и сосредоточенный. Лёва бесконечно долго мог бы смотреть на него, не изучая — нет — он знает это лицо до последней морщины, просто созерцая, как четвертую вечность: огонь, вода, работа и Шура. Вождь. Послышались шаги на лестнице. Стало даже интересно, решится ли кто-то вторгнуться в личную комнату Вождя. В дверь кабинета, смежного со спальней, ударили тараном. Лёва нащупал кобуру. Он решил — если войдут, то будет защищаться. Замок поддался. Хотелось сказать «Прости», но он забыл как извиняться. За короткий миг до того, как улеглась пыль, и в комнату, прикрываясь таранными щитами, вошли люди, Лёва вспомнил, как познакомился с командой. К ним на чердак Шура привел четверых толковых ребят, представил. Лёва тогда отнёсся скептически, сейчас он готов признать, что чуть приревновал, но со временем цель перестала быть чем-то слишком личным, перестала резать по живому и он свыкся. Нужны союзники? Конечно, нужны. Просвистели пули. Вождь остался сидеть на постели, Лёва прыжком сбил его, толкнул тяжёлую кровать, поднимая ее на ребро, а сам оттащил Вождя к противоположной стене, глядя, как выбивают щепки пули. Тогда, на чердаке, Шура сказал: — Борис. Барабанщик. Лёва вздёрнул брови, поджал губы, непонимающе посмотрел на Шуру — зачем, мол, им стукач в команде? — Он действительно барабанщик, — засмеялся Шура, очаровывая всех вокруг. Весело было. Тогда, в самом начале. Лёва не понимал, в чем заключалось его испытание, но рефлексы вышли на первый план. Выстрел за выстрелом по знакомым лицам друзей и коллег. Первая кровь, отнявшаяся нога. Лёва стрелял с пола, бил по спотыкающимся о трупы блюстителям Порядка. Узнавал лица. И думал о том, как же там за его спиной Шура, пока вражеский выстрел не оборвал мысли. Стало темно.***
Темная комната. Силуэт под одеялом. Снова. Качнувшись, Шура сел на кровати, поманил к себе. Лёва пошевелился в своем кресле. Тело ещё помнило боль в простреленной ноге, слепящие брызги крови, привычно глушащие выстрелы. В голове звенело. Онемела нога. Пошерудив мизинцами в ушах, Лёва постарался встать без качки — его звали. «Ты вне закона», — отбивали речитатив мысли. Ему нужно подойти, Шура позвал его. Лёва встал, наугад пошел вперёд. Шура указал на место рядом с собой, откинул одеяло полностью. Сам лег на бок, молчал. На лестнице тоже было тихо. Лёва соображал, что происходит, оглядывал комнату. Ту же самую комнату. Враг в карнавальной маске. Ненастоящая комната. Мертвые лица друзей. Это все испытание. Это все ради того, чтобы Шура выжил. И вот сейчас — Лёва тоже должен был сделать выбор. Но какой выбор? Прежде, чем сделать шаг, нужно понять, а есть ли впереди дорога. Только от него зависело, куда повернет история. Он привык быть на вторых ролях — играл их великолепно. Но сейчас испытания проходил только он. Шура лежал не шевелясь. Было темно. И тихо. Ни врагов, ни друзей. Значит, испытание только между ними. Лёва дураком не был. И намеки за долгие годы службы научился считывать великолепно. Чем меньше секса — тем яростнее бойцы. Напряжение копится внутри, адреналин не пережигается, нужно только подгадать момент — и случится взрыв. Это известно опытным полководцам. Кто не знает — те долго не живут. В какой-то момент бойцы находят способы разрядки, помимо боя. Наркотики, выпивка, азартные игры и, самое легкодоступное — секс. Тут командование может либо легализовать связи внутри боевых команд, либо закрывать глаза, либо поощрять изнасилования населения на оккупированых территориях. В любом случае, секс достать легче, чем наркотики, а отобрать сложнее, чем карты. С Лёвой получилось иначе. Его первый опыт был болезненным, отвратившим от секса. Слишком рано, слишком настойчиво, слишком больно. Без всякого осознания что и как делать, только бьющие по мозгам гормоны и жажда. Поэтому он с ранней юности сконцентрировался на смерти. Пережигал похоть в драках, сублимировал. Заменил эрос танатосом. Когда совсем припирало — пил. В комнате было темно. И тихо. Враг в карнавальной маске ошибся — они не спали вместе не потому что Шура держал иерархический рубеж между ними. А потому что Лёва не хотел. Они поднимались с агитационных подмостков в кабаках и барах вместе и всегда были на одной ступени. Будь его желание, он бы спал в постели Вождя, а не на кресле между окнами. — Проебался, — всхохотнул убийца, радуясь короткой победе. Он понимал, что это не последнее, что ему предстоит, но надеялся на тихую минуту перед новым боем. Шура все также лежал и смотрел. Но куда-то в потолок, а не на него. Такой похожий на его, настоящего, Шуру. Сколько раз Лёва видел его задумчивость, пока сторожил вечерами и ночами. Задумывался ли он о сексе? Да, конечно. По взглядам и языку тела было понятно, что он не против. Что Шура его хочет. Ещё до Города и до Капитолия он прижал Лёву у какого-то бара, месяца через два после памятной драки и знакомства. Шершавая крашенная стена, вонь. Было немного крови на руках, но требовалось спешить, пока не пришли на выстрелы. Все казалось горячее, ближе, чем обычно, как бывало, когда цель всего в паре метров от тебя и можно разглядеть рисунок на обуви трупа. Шура, должно быть, чувствовал то же самое. Радость победы. Восторг выжившего. Близость чего-то глобального, что сам Шура видел куда чётче. Он был напорист, глаза горели, сбивалось дыхание. Когда зашло дальше поцелуев, руки опустились ниже, Лёва его оттолкнул. — Не хочешь? — задыхаясь, спросил Шура, все ещё находясь на расстоянии вытянутой руки. Лёва мотнул головой, облизал прикушенные губы. Было так жарко, что даже спина не мёрзла. — Меня? — Вообще, — увильнул тогда Лёва. Во взгляде Шуры читалось: «А так и не скажешь». Он снова посмотрел на лёвины губы. — Ладно, валить пора, — неохотно сказал он, отталкиваясь от стены, — уходим, Лёвчик. Ещё несколько раз с тех пор они бывали в похожих ситуациях. Но последние лет пять все прекратилось. Лёва ходил на стрельбище и в зал. Пил. У Шуры были сигареты и пассии, привлеченные его речами, внимательными глазами, языком тела — всем тем, что и Лёву дико влекло. В большинстве своем пассии оказывались засланными казачками, поэтому уже после второй команда начала делать ставки — сколько та продержится. Отношения их обычно заканчивались тем, что Лёва пускал очередной горе-Героине или горе-Герою пулю в затылок по приказу Вождя. Нет, он мог бы занять это место. Жить, как собака на сене. Ревновать, злиться, в открытую заявлять свои права на эту сферу жизни Шуры. Но лучше бы от этого не стало, так он считал. Они пили вместе, дремали, порой неловко и горячо целовались. Но даже толстокожих бойцовских собак не стоит бить по морде почём зря. Наутро совершенно ненужная неловкость и легкий зуд в зацелованных губах мешали здраво мыслить. Лёва решил, что они друзья. Шура решил, что они идеальные напарники. Они достигли вместе власти, строили лучший мир. Глядя на отрешенное и постаревшее за долгие годы вместе лицо Шуры, Лёва подумал, что, если выживет, обязательно переспит с ним. Хотя бы попробует. Как оказалось, жизнь — непостоянное состояние. Он лег рядом, натянул на них одеяло, как делал после особенно тяжёлых переговоров или самых кровавых решений. Повернулся на бок, чувствуя, как дыхание достигает шуриного лица и возвращается обратно. Не нужно было света, чтобы видеть знакомые черты. Привычное оцепенение от его близости сковало плечи. Хотелось прижаться своим лицом к его лицу, ждать, когда все станет хорошо, чувствовать только ритм его дыхания. Вцепиться в шурину руку, чтобы никто не отнял. Но не сейчас. Когда они победят — тогда будет всё. Будет. Пусть только он немного подождёт. Лёва всех победит, перестреляет, перегрызет достаточно глоток. Пусть только он дождется живым. — Спи, — сказал он, протягивая руку к шуриным волосам. Невесомо, привычно огладил их и сам закрыл глаза. Стало темно.***
Так уже получилось, что лучше всего у него получалось убивать. Нет, он не жаловался, ему нравилось его дело. Он даже не искал никогда хобби. Специально не искал. Иногда задумывался — зачем все? Как столяр, заскучавший над чурбаком. Спрашивает работяга: «Зачем?». Ему отвечают: «Мы строим дом». И снова он погружается в свое ремесло поддержания мира и покоя в обществе. Люди не кричали, смотрели по-волчьи, скалились. Они не считали его Героем. Он и не был Героем. Ему это не было нужно. Когда Шура кивал — одобрительно, довольно — этого было достаточно. Даже сверх меры. Это значило, что он все делает правильно. В те дни юности, когда Лёва не работал по призванию, он шабашил на стройке. Это дало ему преимущество перед другими убийцами — он куда лучше разбирался в устройстве новых домов. В те дни он был горячее, чем сейчас, чаще пил, искал что-то. Со временем привык. Маленькие цели соединились единым вектором — лучшее Государство. В жизни каждой страны чередуются периоды хаоса и выверенного порядка. Кто-то должен был привести Государство к структуре, четкой системе. Если бы не они, то кто? Кто бы справился лучше? После раскола на маленькие области, всюду царил хаос, постоянно вспыхивали локальные стычки. Оглядываясь назад, Лёва видел верные и ошибочные решения, но в итоге они все привели к Капитолию. К структуре, к порядку. Со временем сомнений стало меньше. То ли шурин шарм глушил тревогу, то ли это делали видимые результаты. В любом случае, Лёва считал, что все идёт как надо. Они не делали что-то хорошее — степень «хорошести» определяется обществом. Они поступали правильно. Он поступал правильно. Шура знал, что правильно, Лёва знал, что Шура знает. Но порой по ночам к нему закрадывались крамольные мысли. А вдруг они делают что-то не так? А вдруг этому миру они нужны только как обратная сила, отдача, поток, которому кто-то должен сопротивляться? Вдруг они нужны только в качестве испытания пресловутым «хорошим»? Ведь нельзя быть «хорошим», если нет «плохого». Но Шура был уверен в правильности их действий. Он видел цель, искал пути. А Лёва прикрывал его в дороге. Возможно, в этом и была его слабость. В сомнениях. Когда он останавливался, приходили мысли. И мысли эти были его злейшим врагом. Шура же мог смотреть в одну точку и думать, проигрывать ситуации, раскладывать их, менять, подстраивать под свои нужды. Потом он говорил, что нужно делать. И Лёва делал. Самозабвенно, решительно, уверенно. Но теперь он остался один и только от него зависит, выживет Шура или нет. Впрочем, сейчас-то Лёва уверен как никогда: он сделает все, чтобы победить. Чтобы Шура выжил.***
Он оказался посреди снежной пустыни. Давно он не был в степи. Когда-то он гнал по такой же горожанку. Она пыталась отстреливаться, но руки женщины тряслись, патроны кончались слишком быстро. Он подранил ее и по снегу тянулась дорожка из крови. Спешить было некуда. Скоро она и сама бы умерла от холода и слабости, но требовалось проконтролировать. На ответственном отношении к исполнению приказов и строился его профессионализм. Нагнав ее до расстояния в полдюжины шагов, Лёва прицелился, но выстрел прозвучал раньше, чем он нажал на курок. У горожанки был ещё один патрон и она применила его к себе. Проверив тело, он ушел тогда. Сейчас он снова видел перед собой раненную цель. Подняв руку, он прицелился в голову. Все просто: выстрел — пуля пройдет через затылок, разнесет челюсть. Но, когда цель обернулась, в серебряном свете блеснули красные очки. — Шура! — подавился вдохом Лёва. Шура поднял руку, целясь в него. У его колен по глубокому снегу уже лежали гроздьями сладкой зимней рябины кровавые следы. Не сопротивляясь, Лёва опустил пистолет. Он уже решил для себя, что Шура будет жить в любом из миров, подкинутых врагом в карнавальной маске. Какой бы иллюзией не было все вокруг, если выбор между ними двумя, то Лёва всегда выберет его. Прозвучал щелчок — осечка. Шура не опускал руки́. Дуло дымилось на холодном ветру. «Осечка», — Лёва посмотрел выше, туда, где за красными линзами были глаза Вождя, ждущего исполнения приказа. Доведения до конца. Профессионализм. Как стылый от ревности поцелуй с привкусом сырой холодной воды. Лёва поднял свой пистолет, приложил дуло к горлу и выстрелил, выполняя свою работу. Стало темно.***
Поле. Но уже лето. Декорации повторялись на два такта, будто билось сердце: «Там-там». Лёва искал закономерности, цеплялся за них. Хотя бы за места. Он никогда не считал себя гением аналитики или ещё чего-то, что требовало расчетов тяжелее, чем расчет траектории полета пули. В колосящейся пшенице стоял вагончик, гражданский, не бронированный. Беззащитный и неправильный. Стоял он на подпорках, колеса лежали отдельно. Лёва толкнул дверь и пригнувшись, чтобы не задеть хрустальные бусины на нитках, висящие в проеме, зашёл. Обычный плацкартный вагон, только пустой, без полок и с пропиленной посередине нишей для дверного проема. Внутри было много мелочей, но без пестроты: коврики, чашки, какие-то цветные бумажки и флаги на стенах. Ни одного знакомого флага из множества мест, где Лёва успел побывать. В домике сидел Шура, в зелёной футболке и мятых серых брюках, босой. Он с улыбкой поднялся навстречу, обхватил за плечи, со смехом сказал: — Ты в Минск за ними ходил что ли, чертила? Шура выхватил из его рук непонятно откуда взявшийся пакет с хлебом и огурцами, достал доску и нож. Лёва бездумно сел на стул за его спиной, глядя как Вождь управляется с ножом. Хотя не похож был этот Шура на Вождя. Волосы выгорели, шея посмуглела, морщин на лбу стало меньше. Даже нож в его руках был обычный, кухонный. Без насечек и гарды, с простым плоским лезвием. И таким зарезать можно, если захочется, но предназначение такого ножа в нарезке овощей, не более. Шура о чем-то говорил, пока Лёва озирался. Он не узнавал язык, на котором были написаны плакаты. Что-то смутно знакомое, будто речь спящего — кажется — вот-вот разберёшь, но смысл все никак не уловить. Но слова Шуры он понимал. Просто пропускал мимо, погружаясь в свои мысли. Было как-то слишком спокойно. Лёва ещё раз выглянул в окно, прислушался, огляделся. Помещение было обжитым и абсолютно тактически не безопасным. Но выглядело мирно. Единственная кровать была разворошена, в углу стояла гитара, к потолку были прицеплены куски каких-то цветов и трав. За окном шелестела пшеница, летали насекомые. В чем была его оперативная задача? Что он должен был сделать? Пока что шло чередование: смерть, выдержка, смерть — значит, сейчас испытание на выдержку. Он готов горло подставить Шуре, без всяких нареканий, без страха. Это рядом с другими он не расслабляется, если у них в руках оружие. Шуре он верит, испытание не должно быть сложным. Враг в карнавальной маске снова ошибся. Шура повернулся. Нож лежал на доске. — Не шевелись. Лёва и не собирался, он позволил увлеченному Шурику прилепить себе на лоб и виски кусочки огурца. Растерянно осмотрел улыбающегося Вождя. Нет, все же Шуру. Тот щелкнул его напоследок по носу и отвернулся к маленькой кухоньке. — Оп, жопки на месте. Безотходное производство. Главное — не шевелись, а то отпадут. Сейчас докрошу салат. Покорно недвижимый, Лёва одними глазами следил за перемещавшимся по кухне Шурой. Его слова были знакомы и понятны, но смысла не несли никакого. Собрав на стол, он сунул в руку Лёве походную вилку-ложку и сел напротив. Огурцы отпали, когда Лёва начал жевать. Было до обидного вкусно. Просто вкусно, без подводных камней и горсти цианида в сахарнице. Шура о чем-то говорил. Светило солнце. Ветер дул. — …вот я и говорю, Лёвчик, а потом мы сцепились… Лёва смотрел перед собой. Во рту вязало — часть огурцов все же горчила. Что-то было не так, он пытался вычленить из получаемых вводных тактическую задачу. Срочно требовалось ее решить — его Вождь умирал. Было слишком спокойно. Так, как у них никогда не было. Спокойно. Шура говорил о произошедшем. Они вместе сидели и ели. Спокойно… Вот в чем была загвоздка. Стало понятно: никто не выстрелит из соседней рощи; никто не нападет в пшеничном поле, ни от кого не надо будет защищаться или убегать. Все будет хорошо, Шура будет резать салаты, а Лёва будет ходить за хлебом в ближайший поселок и слушать как прошел день его ближайшего и единственного друга. Все будет хорошо. Здесь Лёва ему не нужен. Не тот Лёва, который вырос в интернате и придушил свою первую жертву ещё до того, как от девчонок в соседнем корпусе стало пахнуть кровью. Не тот Лёва, который никогда не был пьян вместе со своим Вождём — из целей безопасности. Тот Лёва всегда решительно трезво смотрел на расслабляющегося Шуру и не помнил редких моментов своего собственного опьянения. Где-то там далеко застыл в бесконечно долгом падении его Вождь. Его были глаза так беззащитны без очков. Кто же наденет их на него, если его Лёва здесь? — Шура. — А? — откликнулся Шура. — Мне пора, — сказал Лёва, глядя в полупустую миску. Так до обидного вкусно. Казалось, ещё чуть-чуть и он останется в этом вагончике навсегда. Но где-то там его Вождь умирал. Он не мог бросить его. Потому что сам так решил. Шура придвинулся ближе, положил руку на его ладонь. Звякнула упавшая вилка. — Останься со мной, — попросил Шура. Стоял вагончик, теплые руки держали как якоря, занавески колыхались, ветер дул. Шура никогда бы так не сказал, если бы знал о чем просит на самом деле. Сколько сил было положено, чтобы собрать города вместе, укрепить, жить под мудрым и справедливым управлением внутри почти идеальной системы. Шура, сидящий напротив, казался таким молодым. Не видевшим крови и не убивавшим из соображений правильности. Лёва понимал Героев, которые вечно сопротивлялись. Конечно, быть против, быть заодно с такими же бунтарями, чувствовать единением против системы — это действовало успокаивающе, когда было против кого сражаться. Он и сам таким был, когда познакомился с Шурой. В пустоте, потерявший смысл. Герои просто были слабы, раз не могли прорубить себе дорогу к истине. Они вот были сильными, с целью — средства нашлись потом. Но пока они могут делать мир правильнее, очередь Героев не наступит. Пусть сопротивляются, тешат себя, копятся в подземельях. Их пора не настанет, пока они с Шурой способны держать оружие. Пока они оба ещё живы. Ради их цели Лёва должен был вернуться. Чтобы Героям было против кого восставать. Чтобы их с Шурой труды были не напрасны. — Ты будешь мудро править от тридцатой параллели до самого океана. А я буду рядом с тобой. Лёва встал и поцеловал молодого недоумевающего Шурика в лоб, отвел светлые волосы с его лица, почти как там, в Капитолии. Ветер дул. Пахло огурцами и незнакомыми сушёными травами. — Но не здесь, — он повторил, — мне пора. Выходить из вагончика было даже тяжелее, чем стрелять себе в голову. Нужно было вырвать из сердца саму мысль о покое. Покое вместе с Шурой. Они сами выбрали такой путь. Нашли такой смысл. Лёва шел за Шурой, а Шура шел к цели. Покоя им никогда не будет. Лёва какое-то время брел среди шелеста пшеницы, оставив мирное и бесцельное существование позади. А потом стало темно.***
Он думал о том, как бы все могло сложиться, если бы не было войны и революции. Конечно, думал. Эти мысли занимали его даже больше, чем редкие сексуальные фантазии. В них было больше вариантов, больше жизни, красок, вкусов. Чем бы он занимался? Он уверен, что встретил бы Шуру. Они всегда встречались в его фантазиях, занимались чем-то. Чем — зависело от прошедшего дня, оброненного Шурой случайного слова, от того, сколько времени он провел в зале и не продуло ли его на очередной крыше. Если бы не было Нового Мира, они были бы вместе. Ведь так? Была и такая фантазия: они были молодыми, смешными, влюблёнными. Жили вместе, обсуждали что-то. Эта мысль жила где-то в снах, в темных водах памяти, проскальзывала порой в виде дежавю. Будто воспоминание о прошлой жизни. И поэтому она была такой яркой, живой. Приносила удовольствие с привкусом отчаяния. Но сейчас они были не в поле, не в вагончике. В реальности Шура умирал, а Лёва шел против Смерти. У них всегда была цель. С самого первого мига их знакомства, с первого совместного боя, с первого рукопожатия. Порой в таких фантазиях Лёва видел самого себя. Молодого, без седины и выцветшего взгляда. Молодой он улыбался. Лёва и не помнил, что умел так улыбаться. Не скалясь, не запугивая. Просто, потому что хочется. Но Лёва помнил, что в этом возрасте уже имел большой послужной список заказных убийств. Как он мог так улыбаться? В этом возрасте Шура как-то спьяну признался ему, что хотел бы облизать его голос, если бы только смог. Это было странно, потому что Лёве не нравился свой голос: слишком высокий, он легко подчинялся ему, был мелодичен, что больше подходило певцу в барах, а не наемному убийце на службе у будущего Вождя. Лёва тогда много курил и мало говорил, чтобы казаться внушительнее. В тот вечер Шура успел многое нашептать ему на ухо, пока они шли в квартиру: как ему нравится его голос, как он думает о нем, когда есть время, и когда его нет — тоже, как нравится Шуре слушать его, как нравятся их разговоры. От голоса самого Шурика воздух становился гуще, пробирала тягучая дрожь. На утро Лёва не стал переспрашивать, но Шура сам сказал, что был серьезен и все помнит. Тогда Лёва почувствовал собственную власть. Не такую же, что была у Шуры над толпой, но иного рода, персонализированную, горячую на ощупь. Он стал приглядываться к выражению лица, искал в ритме дыхания изменения — и нашел. Научился голосом управлять даже сердечным ритмом своего Вождя. Он был осторожен. Благоразумен. Действовал правильно, все во благо общего дела. Но в редкие моменты, когда стрельбище не помогало и Лёва уговаривал бутылку из рабочего шуриного стола, он позволял себе расслабиться и развлечься. Как с любимой винтовкой управляясь с тембром и ритмом, он вел отстранённые разговоры, с удовольствием подмечая шурину дрожь. Но адреналин пережигало внутри от слишком сильного напряжения. Без выплеска, выхода, он перегорал. Ближе к концу бутылки Лёва падал головой на стол, а просыпался уже на своем диване. Безмолвный.***
Вокруг было сумрачно. Пол чуть пошатывало, будто в самолете. Воздух наполнял лёгкий гул. Уши заложило. — Убей, — сказал враг в карнавальной маске, указывая на полог. Небольшая ширма разделяла серую комнату на две части. Привычная тяжесть пистолета в кобуре давила на плечо и ребра, Лёва спросил: — Там Ксандер? — имя для народа резануло слух. — Убей, — повторил враг. — Там Ксандер? — повторил Лёва. — Я не стану. Раньше враг не давал ему прямых инструкций. Это нарушало устоявшиеся правила. Но убийство — это так привычно. Только прямой приказ Шуры мог бы остановить его. Или то, что целью был бы Вождь Ксандер. — Нет. Этого было достаточно. Лёва выстрелил на уровне груди взрослого человека. Должен ли он стать лучше? Должен ли он хотя бы постараться? Нет. Он никому этого не должен. Он должен только себе. Но в этой игре ведет не он, не ему решать кто победит, а кто провалится. — Излиш-шняя жес-стокость. Ты облаж-шался, — сказал враг в карнавальной маске, откидывая в сторону полог. Лёва выцепил детали: чёрное платье, тонкие косы, разнесенная ключица. Одна из тех девочек, которые стояли на парадной лестнице в Капитолии. Он видел ее порой в окружении сверстниц, помнил в лицо, чтобы случайно не пристрелить. «Не Шура», — с облегчением подумал он. — Я так не думаю, — сказал Лёва. — Ты з-сдесь не ч-штобы думать. «Именно», — мысленно осклабился Лёва. Враг противоречил сам себе. Он приказал убить, Лёва выполнил его приказ. Задачи обдумывать не стояло. Единственным важным условием в этой задаче был и остается Шура, поэтому, как бы врагу не хотелось, но решение оказалось верным. — Приказ есть приказ. Лёва поднял пистолет, на этот раз чуть ниже — враг в карнавальной маске был невысок. — И приказ был убивать. Он выстрелил. Стало темно.***
Холмы. Река. Мост. Березы, точно шрамы от ударов кнутом. Травы пытались разрезать штанины. Он поднял голову и пошел, ориентируясь на потрескивающую в дрожащем воздухе лампу солнца. Долго. Без конца и края. Через сосны и осыпающиеся со склонов иголки. Через реки вброд. Через бесконечные березы. Мошкара летела в глаза, солнце давило раскалёнными тисками, прижигало кожу. В какой-то момент он заметил перед собой новую фигуру. Силуэт появлялся на пригорках, недоступный, непрерывно удаляющийся… Знакомый. Лёва так боялся его потерять. Он снова шел, штанины промокали в ручьях, а потом быстро просыхали, прилипая к телу. Голова кружилась, в ушах стоял гул. Он увидел как упало тело в кустистую траву. Рванул вперёд, пот ел глаза. Лёва упал на колени, глядя на неподвижное тело. Шура дышал. Глаза его были закрыты, голова безвольно откинута, но он дышал. Брошь с уроборосом, приколотая под воротником, блеснула кованой лентой, скользнула в траву, поползла прочь. За ней. Лёва скинул с себя пиджак, продел через него ремень кобуры и потащил Шуру за собой на носилках. Между коряг, нежно, аккуратно, неотступно. Только вперёд. Через реки нес на руках, по земле волок за собой. Силы покидали его. Золотая змея снова скользнула в воду. Лёва увидел паром и остров. На возвышении был замок — коробка с башенками, выдавленная гравюра на блестящей жестянке. Лёва двинулся туда. Чем ближе он подходил, тем темнее становилось. Войдя в ворота, Лёва огляделся. Подтянув Шуру к себе, взвалил, отмечая странный блеск его кожи, будто мелкие чешуйки переливались. Голова его безвольно болталась, волосы завешивали глаза. Присев у стены, Лёва прислонил его и пошарил по карманам. Нашел шнурок и перевязывал им волосы. Подошел к главной двери, толкнул плечом. Дверь поддалась. Оглянувшись на Шуру, Лёва достал пистолет и заглянул внутрь. Было темно. Лёва занёс Шуру внутрь, поднялся в главный зал. Было сухо и пусто, как будто замок покинули совсем недавно. — Забиты ставни, окна мелом забелены, — шептал Лёва строчки из какой-то старой песни, пока осматривал комнату и выпутывался из намертво прилипших к ногам кожаных туфель. Он развел огонь, снял с лежащего на кушетке Шуры куртку и обувь, поставил к камину. Чего враг хотел от него? Что испытывал? Терпение? Снайперу терпения не занимать. Выносливость? Но разве предыдущих испытаний не было достаточно, чтобы понять — он выдержит все. Верность? Даже не смешно. Пока Лёва шел, лишние мысли из головы выбивал ритм шагов — лишь бы не сбиться и не уронить дорогую ношу. Сейчас, остановившись, появилось время на раздумья. И будто в насмешку заболела спина и ноги. Сколько же они прошли? Лёва выглянул в окно. Было темно. Далеко, у самого горизонта, разливалась вода, в небе перемигивались звёзды. Нет, они пришли не оттуда. Лёва выглянул в другое окно. Там был закат и солнце только-только коснулось своим краем верхушек берез. Время выпрямилось по оси Х над этими лесами. И замок стоял в вечном сумраке рядом с бесконечной ночью. — Тебе бы понравилось, удивительная головоломка, — сказал Лёва, обернувшись. В свете огня из камина шурина грудь больше не подымалась. Умиротворенное выражение лица застыло на бронзовом лице. Метнувшись к нему, Лёва схватился за откинутую теплую руку… нагретую огнем, а не кровью. Медная статуя осталась на месте Вождя Ксандера. — Нет, — Лёва мотнул головой, — быть не может. — Но так будет, — в языках огня проскользнул знакомый силуэт. — Так обяз-сательно будет. Уж-ше при жизни вы воз-свигли с-себе памятник. Когда-нибудь только он от вас-с двоих и ос-станется. Лёва сжал медную руку, попытался вскочить, но ноги перестали слушаться. Посмотрев вниз, он увидел, как по штанинам, приближаясь к поясу, ползет волна медных чешуек. Переживая о Шуре, он не заметил, как сам оказался подвергнут тому же недугу. — Ты сдохнешь, — сказал он таящемуся в огне врагу, — я найду тебя и заставлю сожрать собственные уши. Враг хихикнул и исчез с лёгким шипением. Лёва наклонился, чувствуя, что дышать становится тяжело, положил голову на медную шурину грудь и закрыл глаза. Страшно не было, только тепло. Стало темно.***
Было темно. Он касался тысяч рук: молодых и старых, бледных и смуглых, с пятью пальцами и совсем без них, чистых, грязных, здоровых и израненных. — Их вс-сех ты убил. Враг в карнавальной маске указал на безликую толпу. — Ищ-щи свою. Лёва продолжил касаться своих жертв, мимолётно, ни на ком не задерживаясь. А потом быстро, будто ловя муху, ухватил незримую руку прямо перед своим лицом. Он оказался на коленях в луже, дождь подшивал его в списки погибших. — Я никогда его не убивал, — сказал он, держа целящуюся ему в лоб руку Шуры. — Но я в его власти. Он прикоснулся к держащей пистолет руке губами, как к иконе. Прозвучал выстрел. Шура падал назад с простреленным затылком. Кости его черепа впились Лёве в лицо, глаза ослепило от крови и вспышки. «Чужой выстрел, чужая пуля», — кричало все внутри. С диким криком Лёва озирался в поисках снайпера. Он должен был найти и отомстить. Стен не было, в пустом пространстве высился дом. У входа мелькнул плащ. Лёва сорвался с места, оставляя лежащее в луже за спиной тело своего Вождя. Догнав плащ, он с разбегу опрокинул снайпера. Его Лёва — решил — убьет своими руками, выбьет из него жизнь, вырежет. Это не будет устранением с дальнего расстояния. Это личное — месть, ненависть, желание уничтожить того, кто навредил любимому человеку. Вождю Ксандеру, Александру из бара — Шуре, с которым он прожил свою половину века бок о бок. Перевернув тело, Лёва увидел собственное лицо. — Сука! — издал он боевой клич, глядя в свои же растерянные глаза. Он не отступился от задуманного, ударил раз, другой, третий, смешивая воду с кровью. Не важно чье лицо перед ним, хватит с него этой игры, достало! Он выполнил все, победил всех и каждого, чтобы его Шура жил. И пришло время врагу развернуть финальную сцену. Он застыл с занесённым перед ударом кулаком. Враг в карнавальной маске сидел на стеклянном столе, Шура замер в падении. Казалось, еще секунда и он упадет на пол. Но он был недвижим. — Понял? — спросил враг в карнавальной маске. Лёва безумными глазами смотрел на врага. Что он должен был понять? Что он сам себе враг? Что он убил Шуру? Но это же бред. Никогда такого не было. Жизнь их никогда не была сказочной, умереть можно за любым поворотом, их объединение стало лучшим решением. И если враг в карнавальной маске думает, что из-за наведенной им иллюзии Лёва оболжет их с Шурой жизни — он ошибается. — Понял? — снова спросил враг. — Пош-ш-шел ты, — прошипел в ответ Лёва. И его пробило дрожью. Он посмотрел на свои руки — маленькие изящные руки с легким золотистым блеском, схватился за лицо, нащупывая маску. Тысячи лет не смогли бы поместиться в мгновение, человек не смог бы все их помнить. Но вот древний истукан, охраняемый золотой змеей, тотем, выбитый им, Лёвой, в скале — он мог. — Ты приходил к нам раньше, — сказал он, глядя на также стоявшего перед ним на коленях врага, зеркально отражавшего его движения. Враг открыл рот, чтобы ответить, и Лёва почувствовал, как собственные губы шевелятся против его воли: — Я приходил к вам каждый раз-с, когда был нужен. — Верни его, — сказал Лёва, — верни Шуру. Как возвращал раньше. У нас же давняя сделка. Враг в карнавальной маске захихикал, щелкнул пальцами, Лёву откинуло на пару шагов назад, но тело обрело самостоятельность. — Давняя и очень интерес-сная. Не так уж и много отчаяных дураков, реш-шивших променять пос-смертие на бес-сконечный повторяющийся ад на земле, — враг театральным жестом указал на Шуру, — он умрет, когда капля кос-снется пола. Думай! Прозвучал щелчок. Лёва бездумно прыгнул вперёд, капля упала прямо ему на лицо, Шура, как подкошенный, упал сверху. Подхваченный в падении, он обхватил его руками в ответ. Лёва ударился затылком, но не почувствовал, крепко удерживая своего Шуру в руках. — Ты жив, — счастливо шепнул его Вождь. — Что это значит? — непонимающе спросил Лёва, глядя на него. Очки упали. Снова? За ними оказались глаза обычного человека. Уставшие, мокрые от слез, но счастливые. — Глава Ксандер, — донеслось из-за двери. — Мы начинаем ломать. — Отставить, — непреклонным тоном сказал Шура, не вставая с пола. За дверью как будто замялись, ждали приказ. — Снайпера обезвредить, в помещение не входить. Выполнять. — Есть! — гаркнули из-за двери. Послышался шум удаляющихся шагов. Лёва поднял их на ноги, ударил рукой по стене, которая откатилась в сторону, пропуская их в личную спальню Вождя. Все женщины и мужчины, спавшие в этой кровати. Скольких из них он убил? Могли бы они избежать этих жертв? Да. Но зачем? Если им следовало умереть, чтобы сейчас он, Лёва, жадно вдыхал запах счастья и победы, целовал Шуру и чувствовал свое всесилие, победу над Смертью — то пускай умирают. Это было самое укреплённое помещение в резиденции. Оно могло существовать автономно, пока не закончатся ресурсы. Иногда Лёва ночевал здесь. В кресле и в кровати, при разных обстоятельствах. У него была своя комната, но здесь он бывал даже чаще, охраняя шурин сон, развлекая беседой, составляя компанию при ночных бдениях. Утаскивая Лёву на кровать, Шура быстро сказал: — Тебя подстрелили, и я пошел на сделку с чёртом. Кажется, целая вечность прошла. Слова его казались неважными. Они победили. Они живы. Лёва, подняв голову, целовал его, тянул к себе. Они лежали на кровати, из разбитого окна кабинета дул ветер. Дверь медленно вернулась на место, отрезая их от всех бед. Стало теплее. В укреплённом бункере можно было хоть ненадолго забыть о сопротивлении, ставшем их жизнью. — Будем жить, — счастливо улыбнулся убийца. — Будем жить долго. Шура целовал его глаза, гладил по волосам. Они не заходили далеко в последние годы, но сейчас Лёва подставил под поцелуи лицо, шею, просяще шипел. Не для того он словил столько пуль, чтобы сейчас не вытребовать у жизни по поцелую за каждую. Он крепко взял шурино лицо в ладони, сказал: — Всего хочу. Всего и сразу. Исполни мое желание. Шура смотрел на него с лёгким удивлением. В морщинках у глаз, у носа, зрела довольная улыбка, предвкушение. Он провел по требующим, жаждущим губам Лёвы, наблюдая как они изгибаются в такой же улыбке. Слизнул ее с чужих губ. — Останови меня, когда передумаешь. Все же он был чертовски умён и давно знал своего единственного друга и лучшего любовника. Он вылизывал шею, одной рукой держал за загривок, а пальцы второй переплел с чужими. Лёва внимательно прислушивался к ощущениям, пока мысли не стало вышибать от желания. Лодыжками вел по шуриным ногам, свободной рукой то цеплялся за спину, то путался в шуриных волосах. В глазах начинало плыть, голова отключалась. Пока что-то не щёлкнуло — к горлу подступил ком, затошнило, похолодело в животе. Все места, где они соприкасались, внезапно стали похожи на синяки. Почувствовав неладное, Шура открыл глаза, замер, с губами у чужой шеи. Лёва ударил ладонью по простыни. — Стой. Вздрогнув, Шура упал на спину и поднял руки в локтях — знак «не трогаю». Никто не говорил, но в воздухе витало неслышимое: «Блять». Они лежали рядом, Лёва медленно опустил руку и провел через ткань по шуриному члену. — Не надо, — успокаивающе сказал Шура, но Лёва перевернулся на бок, оперся о локоть у шуриного лица. Зашептал на ухо слова о его безнадежной красоте, о желании. Шура шумно дышал, от лёвиного голоса и руки на члене вело, как никогда и ни с кем до этого. Закончив, Лёва ещё некоторое время целовал расслабленные губы. Выдохнув, Шура подтянул к ним ближе подушки и повернулся спиной, раздвинул волосы, обнажая загривок. Также, как и у всех в Государстве, у него была татуировка. Но от тысяч других клейм рисунок отличало то, что у змеи было две головы. — У тебя такая же, — сказал Шура, поворачиваясь. — Я и не знал, — Лёва провел пальцами по его рисунку. — Потому они и на спине. Чтобы Граждане не смотрели. Но знали чему они принадлежат. Мысли расслабленно переливались внутри головы, будто неведомый гурман разглядывал дорогое вино, окрашивая стенки. Да, точно, одним из первых нововведений стали эти клейма — по официальной версии — знак защиты для Граждан, символ принадлежности и гарант всех полагающихся прав. Потом Лёва дернул Шуру к себе, убеждаясь, что тот снова дышит. Что живой, не медный, не каменный. Что испытания были не напрасны. Они вспомнили. Это даже милосердно, что сначала они живут как все остальные. От рождения до первой в этом цикле смерти, которая всегда кончается тем, что они вспоминают. Но потом, вспомнив о заключенной века назад сделке, чувствуешь второго, как свой организм. Как однажды чудом спасённая конечность не воспринимается прежней. Был и случай, когда они чуть не погибли в младенчестве, но от осознания, что тебе не выжить без кого-то жить не легче. Цикл перерождений привел их сюда. Без цели. Без конца и края. — Вместе, — прошептал Лёва, вдыхая запах родного тела. Поднеся лёвину ладонь к губам, Шура облизал ее между пальцами, нащупал вторую ладонь, огладил. Посмотрел в лицо любовника, ловя его дыхание. Лёва запустил пальцы в шурину бороду, получая новые впечатления. Чувствуя прикосновения и на своем, и на шурином лице. — Хорошо, — довольно потянулся Лёва. Шура довольно закинул руку за голову. Он всегда лучше знал, что будет впереди. Видел до пугающего обывателей четко. Лёва больше подчищал хвосты. — Так ты видел то, что будет потом? Когда заключил сделку? Лёва с интересом смотрел на него. В голове был сумбур, какой обычно и происходил, когда в новой жизни он вспоминал о непрерывной череде предыдущих. Шура неопределенно мотнул головой. — Я видел, как Смерть разрезает наши тела и меняет сердца местами, а потом мы рождаемся заново. Лёва закрыл на мгновение глаза, представляя. Прижался щекой, скулой, виском к Шуриной шее, осязая. Шура опустил руку на его голову, неторопливо поглаживая, потом спросил: — А что видел ты? — Я видел то, что было. Много, много прошедшего. Видел то, чего не было. И вернулся к тебе. — Мы всегда возвращаемся, — улыбнулся Шура. — Всегда.***
Во сне Лёва увидел себя молодого. Не того, кто вырос в интернате и построил революцию. Другого себя. Одну из тех версий, у которой была семья. Лёва увидел свою мать. Молодой он улыбался, мать гладила его по щеке, пока он лежал у нее на коленях. Закрыв глаза, Лёва мог ощутить тепло ее руки. Мать. У него была мать. Когда-то. У другого его была. Умерев в этой жизни, Лёва получил его воспоминания, мог увидеть ее лицо, вспомнить разговоры и прогулки, ее советы, возмущения, разделенную вместе радость, почувствовать ее гордость. Кажется, это была та самая жизнь, когда он чуть не умер в раннем детстве, вспомнил все и начал искать Шуру очень рано. — Ты гордишься мной? — Лёва смотрел чужими глазами. Своими глазами. Он видел мать. Она улыбалась. — Ты меня любишь? — спросил он. Здесь у него не было матери, он хотел узнать какого это, чувствовать материнскую любовь. Она поцеловала его в лоб. Он не искал свою мать. Не искал отца. Здесь его бросили в младенчестве, он даже не задумывался о родителях, будто вычеркнул их. Сначала он выживал, потом у него появился Шура и революция. У другого его была семья. Он мог залезть в чужую шкуру воспоминаний, получить любовь и дать ее обратно. Другой он умел любить семью. Другого его любила мать. Но здесь и сейчас у него был Шура. И это было единственным веским поводом, чтобы идти дальше. За ним. В любой из жизней. Стало нестерпимо светло.***
Лёва оказался в полной тумана долине. Он ещё ощущал на коже теплую материнскую ладонь. Рядом стоял Шура. Они всегда оказывались в этом месте, когда на новом круге перерождений возвращались к началу их совместной истории. Золотая змея обвивала изножья тотемов. Все, кроме скалы, покрывал туман. Этот проводник раз за разом приводил их к сохранившимся с давних времен прообразам, застывшим в камне. Это было бессмертным напоминанием об их дерзости бросить вызов смерти, чтобы остаться вдвоем. После смерти все соединяются в вечности, становятся ничем, растворяются. Они же возжелали другой участи и получили ее — раз за разом умирая и вспоминая о своей первой жизни, о заключенной с золотым уроборосом сделке. Даром было незнание, простая человеческая жизнь, в которой они обязательно находили друг друга. Это был кусочек того рая, который они упустили. Ведь мир людской не становится от века к веку лучше и чище, единственным плюсом было то, что они застряли в чистилище на планете Земля вдвоем. Лева прищурился, окидывая взглядом высеченные из скалы очертания фигур — его и Шуры. Огромные истуканы, застывшие между жизнью и смертью. — Порой мы оставались здесь надолго, — сказал Шура. — Ты успевал доработать какую-то часть фигур. Он посмотрел в левино лицо. Чем-то он был похож на вождя Ксандера, а чем-то на себя прежнего, жившего многие столетия назад. Может, это просто рябил воздух от тумана, а может, это все прожитые жизни легли одна на другую. — Эти руки не для скуки, — сказал Лёва. — Ты же знаешь, что созерцание веселит лишь тебя. Я привык действовать по ситуации и не знаю покоя. Он подошёл к скале и нашел оставленные с прошлой жизни инструменты. Рубило привычно легло в руку, деревянная рукоятка была вытерта его пальцами. — Ты был всегда так жаден до знаний, — Шура наблюдал за ним. В этом месте не было прошлого и будущего, поэтому он чувствовал себя неловко, отсеченный от привычного переплетения нитей времени. — И что же мне делать? — привычно спросил Лёва. «Дай мне цель и я достигну ее для тебя». — Что должен. Шура поднял голову, глядя поверх голов каменных тотемов. Туда, где, как они оба вспомнили, не было рая. Но позади них все еще была их нынешняя жизнь. Такая же, как и всегда. Такая, где они играют роль антигероев, чтобы стремительно живущие свою единственную жизнь «хорошие» люди могли показать себя. Лёва размахнулся и ударил его по затылку, обрывая сон. Стало светло.***
Он встал и открыл окно. Пахнуло туманом. Этот запах знаком всем. Гурманы чувствуют его, когда пускают носом вино. Обычные люди чувствуют его, когда тонут. Привкус крови на корне языка и в носу. Лёве он был знаком по работе. Кровавая морось покрыла лицо. Реки текли под самым окном Капитолия, закрывая все до горизонта, превращаясь в море. И над этим морем возвышались они — всезнающие и целеустремлённые. Борющиеся, чтобы снова проиграть. Он обернулся. — Хороший сон. Он твой? — спросил Лева. Они упали слишком глубоко и с одного раза обратно в реальность не вынырнуть. Шура вздохнул, стены вокруг них начали осыпаться, вздымая вокруг капитолийского холма кровавые волны. — Мы бегаем по кругу жизнь за жизнью, мой дорогой. Дай насладиться покоем. Дай самому решить, как нам жить дальше на этом круге. Лева посмотрел в небо, покрытое тем же туманом, что и в долине. Огляделся вокруг — маленький пяточек суши, некуда бежать, нечего делать. Но Шура о чем-то размышлял, поэтому он тихо подошел и сел на кровати. — Возвращаемся? — спросил Лева, когда спустя долгое время почувствовал на себе чужой взгляд. — Да, мне кажется, это не худшая наша жизнь. Лева кивнул и ударил Шуру по затылку. Стало светло.***
Окон не было. Это же бункер. Солнечный свет тоже не проникал в комнату, лишь горел оранжевым светом ночник у постели Вождя. — Рад наконец просыпаться с тобой в одной постели, — Шура повернул к нему голову и согнутым пальцем погладил по покрытой легкой щетиной челюсти. — Был мерзкий день, — Лёва потянулся. — Но отличная ночь. Думать о предстоящем дне не хотелось. Поиск виноватых, допросы причастных, награждения наиболее отличившихся. Все это стало рутиной, необходимой для поддержания порядка в Городе. У них было еще около получаса до того, как в дверь бункера сдержано позвонят, и бледная управляющая пригласит их ознакомиться с материалами по мотивам ночного покушения. Воспоминания о глубине веков таяли, будто напуганные светом ночника, как прячутся по углам тени, когда, проснувшись от кошмара, щелкаешь выключателем. Лишь зыбкий морок воспоминаний остался в памяти. Сон о бесконечном пути и истуканах, высеченных в скале.***
Долина была полна тумана. Золотая змея обвилась вокруг двух каменных фигур, навеки замерших в серой дымке.
Примечания:
Лёвой в замке неточно цитируется отрывок дуэли Ленского и Онегина
