Ты знаешь, у нас будут дети

- Я умираю, - сообщил Гейб из-под одеяла. Голос у него и правда был такой, словно он собирался умереть прямо теперь, немедленно. Кастиэль, Дин и Сэм оторвались от разбросанных на полу игрушек и приблизились к кровати умирающего, на которой он лежал, полностью скрывшись под одеялом, и лишь временами жалко постанывая. - Не умирай, - просто предложил Кастиэль, присаживаясь на кровать и обнимая накрытое одеялом тело. Тело недовольно пошевелилось и застонало особенно жалостливо, так что Кас был вынужден отступить. - Нет, я чувствую себя ужасно, - сообщил Габриэль трагично. - Меня тошнит и внутри всё отваливается! - пожаловался он друзьям через одеяло. - Может, это ты не умираешь? - спросил Сэм осторожно. Ему совсем не хотелось, чтобы его друг умер. - Может, ты просто что-то не то съел? И тогда потом тебе станет лучше... - Давай сделаем тебе клизму? - предложил Дин. Ему один раз делали клизму, когда он съел целый бургер, который ему кто-то дал, а потом не мог сходить в туалет. Вот удивительно, он не помнил, кто дал ему бургер и зачем он его съел, но клизму помнил хорошо. Клизма - это незабываемо. - Это не поможет, - скорбно объявил Гейб, не показываясь. - У меня появились трупные пятна. Значит, я умру, - и он, кажется, приготовился расплакаться. - Где? - уточнил Сэм осторожно. Он всё ещё надеялся, что что-то можно изменить, в то время как Кастиэль уже подрагивал, тоже готовясь расплакаться в случае чего. - Вот! - И Габриэль резко сел, скидывая с себя одеяло. На его щеках действительно было два ярко-красных пятна. Кас в ужасе спрыгнул с кровати и попытался отгородить собой Дина. Мало ли, вдруг это заразно? - Да, действительно трупные пятна, - констатировал Сэм, подходя поближе и обнимая друга. Он был готов расплакаться, в чём его полностью поддерживали все остальные. - И что мы будем делать? - спросил Кастиэль, которому было больно думать о том, что он потеряет друга. Ведь когда человек умирает, он перестаёт быть совсем. А как они будут если Габриэля не будет совсем? - Кас, принеси камеру, - потребовал Гейб, кое-как поднимаясь с кровати и поправляя волосы. - Буду делать запись для родителей, как в фильме, - и он вздрогнул всем телом, сдерживая желание немедленно расплакаться. Кас, отпустив Дина, побежал в соседнюю комнату, за камерой. - Снимаешь? - уточнил Гейб. Кас покачал головой и попытался встать так, чтобы в кадр влезал весь Габриэль, сидящий на стуле, а ещё флажки по бокам от него. Флажки держали Дин и Сэм, которые в кадр помещаться были не должны. Для большего драматизма им нужно было помахивать этими самыми флажками. - Снимаю, - торжественно и печально объявил Кастиэль и нажал на кнопку съёмки. Дин и Сэм принялись усиленно махать флажками, а Гейб вымучено улыбнулся и попытался смотреть прямо в камеру. - Дорогие папа и папа, - начал он, - если вы смотрите эту запись, значит, я умер, - первую фразу он знал хорошо. Её они видели в каком-то фильме. А вот что говорить дальше? - Знайте, что все свои игрушки я завещаю Сэму, - тут он посмотрел в сторону правого флажка. - Одежду не завещаю, он в неё не влезет, - Гейб скорбно вздохнул. - Знайте, что я очень вас любил. И мне очень жаль, что я так часто вас расстраивал. И ещё, - тут он втянул носом воздух и вытер намокшие глаза. - И ещё я жалею, что съел все шоколадки из тумбочки! - Так вот, оказывается, кто их съел, - раздался голос от двери. Кастиэль резко развернулся, продолжая держать камеру, и в поле её "зрения" попали сначала ноги, потом живот, грудь, шея и наконец лицо Михаила, стоящего в дверном проёме. Михаил улыбался, явно не переживая из-за того, что Габриэль всерьёз собрался умирать. Как и ожидал Михаил, диатез. Гейба пришлось посадить на строгую диету, но он, можно сказать, легко отделался, после двенадцати-то шоколадок. Тем более, что организм архангелочка должен был довольно быстро справиться с этим детским заболеванием, оставив его в прошлом. А ограничения в потреблении сладкого вполне можно было считать наказанием и за злоупотребление, и за воровство. Габриэль, прекрасно понимая, что всё обрушившееся на него, было заслуженным, не ныл и не капризничал, даже тогда, когда Люцифер, пугая его, сказал, что он может вообще больше никогда не увидеть шоколада. Тем более, что малыш был очень рад, что он не умрёт. Вообще-то все детишки были исключительно рады тому, что Габриэль останется жив, а через какое-то время будет совершенно здоров. Правда пришлось провести с ними длительную разъяснительную беседу о том, что такое смерть, куда попадает человек после этой самой смерти и из-за чего она, смерть, может произойти. А ещё пришлось пообещать, что Михаил с Люцифером ни за что не допустят, чтобы малыши умерли. Кажется, особенно сильно это обрадовало Дина, который оказался напуган даже сильнее самого Габриэля, просто держался молодцом и не подавал вида. Причём боялся он даже не за себя, а за своих друзей, что Михаилу показалось очень и очень милым. Габриэль очень просил удалить сделанную Кастиэлем запись, так как ему было немного стыдно из-за того, какую панику вокруг себя он создал. Люциферу пришлось переписать запись на компьютер, а потом демонстративно удалить её с камеры, чтобы маленький не волновался. Избавляться от такого ценного кинематографического изделия он посчитал просто недопустимым, особенно после того, как пересмотрел трижды. Актёрская работа, эмоции, а флажки... Всё это определённо было достойно большого экрана, но пришлось спрятать шедевр на компьютере, лелея надежду однажды показать его маленьким, когда они немного подрастут и смогут без обид и огорчений посмеяться над этим. Михаил это не то, чтобы одобрял, но сильно против не был. Его тоже весьма впечатлила скорбь на лице Габриэля и его проникновенные слова в камеру. Всё-таки здорово иногда услышать, что тебя любят, пусть и произносят это перед лицом неминуемой смерти. А ещё перед сном Гейбу всё-таки сделали клизму, так как из-за съеденного шоколада животик у него стал работать плохо. Больше всего этому радовался Дин, который долго не мог успокоиться, думая об этом, и периодически хихикал в полной темноте, от чего Кастиэль всё время просыпался. Сам Габриэль объявил, что с Дином больше вообще никогда не разговаривает и, измученный бурными переживаниями тяжелого дня, быстро уснул. Следом уснул и Сэм, которого посторонние звуки почти не тревожили, и бодрствующими остались только Дин и проснувшийся от его смеха Кас. Поняв, что друг уже не спит, Дин быстро перелез на его кровать и, забравшись под одеяло, тесно прижался к теплому телу, продолжая хихикать при мысли о клизме. Кастиэль, которому очень хотелось спать, устало вздохнул и прикрыл глаза, надеясь, что Дин перестанет хихикать и скоро уснёт. - А когда я умру, ты будешь меня любить? - уточнил Дин в шею Каса, к которой прижимался губами и в которую влажно и часто дышал. - А тебе не будет всё равно, когда ты умрёшь? - с интересом уточнил Кастиэль, которому казалось, что, когда кто-то умирает, ему становится всё равно, любят ли его. - Не будет, - уверенно заявил Дин, так, словно уже знал всё заранее. - Мне точно не будет, - и он выжидательно стиснул Каса, намекая, что пора дать ответ. - Я буду очень по тебе скучать, - сказал Кас, подумав. - И буду тебя любить, даже если ты умрёшь, - сообщил он с той же уверенностью, с которой до этого говорил Дин. - Поэтому не умирай никогда, ладно? Пожалуйста! - попросил он трогательно и тихо. - Ладно, - согласился его друг сонно. - Ради тебя не буду умирать, - пообещал он, и они мирно уснули, больше не просыпаясь до самого утра.