Завершенность отрешенного

В том клубе было так душно, настолько жарко и совершенно необычно в районе груди от громкой музыки, что мысли не складывались в одну линию логических размышлений. Коридор до соседнего зала, где и расположились мои друзья, все никак не заканчивался, сужаясь от всех людей, решивших переговариваться в проходе. Я шла со своим напитком, прижимая к себе этот несчастный стакан, и хотелось закричать, но было понятно, что это действие будет разрушительным - только голос сорвется, а никто все равно ничего не услышит. Впрочем, как всегда. Тогда я решилась на какие-то действия, граничащие со здравым смыслом. Скорее даже не решилась, а отчаялась, ведь видеть этих людей, не помрачённых сокрушительным провалом в личной жизни, было тошно. Затуманило голову очень быстро. Намного дольше я не решала себе в этом признаваться. Стало легко, дурно, но хорошо, украшено, медленно, томительно. Колени подгибались почти также ватно, как и от бокала хорошего вина, выпитого в полнейшем одиночестве, либо как от его прикосновений. В прошлом. Сейчас это были едва уловимые воспоминания о тепле пальцев. Сейчас были незнакомые голоса в прозрачной голове на одной полке, на второй все так же музыка (когда они ее уже выключат), а на третьей были невыплаканные слезы. Захотелось действий, движений, утех. Я не знаю, что я наплела первому парню в этом проходе, однако уже через 2 минуты он прижимал меня к жесткой и неприятно холодной стене, пытаясь целовать меня как он. Как он у него не получалось, я не чувствовала ничего. В голове сидела только одна мысль: «Как же хорошо, что я не в белом, вдруг эта стена свежевыкрашена». Затем были еще запястья, уже другие, скорее всего женские. Они пытались трогать шею, целовать уши и шептать что-то про то, какая я милая в этой пышной юбке. Они были не его, поэтому казались даже несколько мерзкими. Холод кого угодно не сравнится с ледяными объятиями того, кого сейчас нет рядом. Я попросила меня извинить и прошлась немного дальше. Помню, что остановилась возле какой-то картины, повешенной без рамки на небрежно прибитый гвоздь. Там все было слишком пошло, какой-то пейзаж, сделанный на скорую руку неумелым владельцем масляных красок. Или вполне умелым, но тогда любое-не-он было не тем. Меня окликнули, заговорили. Эти острые скулы пытались что-то мне объяснить, потом куда-то увести, потом терлись о мою кожу, пропитывая запахом дешевого алкоголя и невысказанных слов при важной встрече. Я убежала от этих черт так, как бежала бы к нему навстречу. Лениво, но с толком. Как-то добралась до уже начавших переживать друзей. Как-то не расплескала свой напиток. За столом сидели две пары глаз, одна длинная шея, узкая талия и волосы до плеч. Они все что-то друг другу говорили. Но я по-прежнему пыталась найти его руки. Столько вокруг было необычного, яркого, калейдоскопно событийного, но его рук не было, поэтому легко было отключиться, выпасть из разговора, начать жалеть себя, вспоминая тот холодный осенний вечер, переходящий в ночь. Ту машину, на стекле которой образовывался пар из двух ртов. Его руки, поддерживающие меня, его дыхание, его еще не успевший увянуть шепот. Не было больше ничего даже похожего на это, неровные покачивания, закатившиеся глаза, поцелуи куда попало. Его руки, не оставлявшие ширину моих бедер, мои вздохи, его ухмылка, мои мольбы. Одни и те же мольбы, повторяющиеся раз за разом. Не уходи будь здесь пожалуйста не нужно не заставляй меня жалеть я же наговорю столько пожалуйста не нужно меня оставлять я буду одна я всегда буду одна только не нужно сейчас этого. Сново и снова шептала я свою неосознанно выученную молитву. А он не слушал, смеялся, переводил в шутку. Знал, что я никуда не денусь, принимал меня как должное. Я поплатилась за это, так и не сумев забыть эти руки. Воспоминания нахлынывают прямо здесь, в этом второсортном клубе, куда меня затащили просто для того, чтобы не сидеть одной в четырех стенах. Лучше уж пусть нас будет сто, четыре стены будут неестественно светиться, а алкоголь безвкусно переливаться из одной тары в другую. Смена декораций. Нужно перенестись на некоторое время назад. 19:50 Примерно такая же обстановка. Его взгляд. // Кто бы мог подумать, что очередная образовательная реформа всколыхнет даже тех, кто в этом, по сути дела, не имеет ни малейшего интереса. Было утро, плавно перетекающее в серый день, когда мы все узнали, что будем работать на десять часов в неделю больше. Казалось бы, не так много, однако некоторые из нас и так ночевали в университете, проводя пары, заполняя журналы, заполняя списки, проводя внеплановые мероприятия. Хотелось провалиться сквозь землю и оставаться там до самой старости, когда можно со спокойной душой уйти от всего людского и никогда больше не появляться на глаза заискивающих знакомых и грубых студентов, пришедших сдать отработку. Хотелось убежать, оставив весь груз на плечах кого-нибудь, кто не я, кто более выдерживающий, кто может сказать «нет», но иногда и «да». Кто не я. Кто как он. От приходящих новостей ломилась голова, заканчивалось терпение и пропадал аппетит. Однако мы все сидели на грязных, но мягких диванах, и пытались испить до дна этот длинный день, разжевать до самой сути плоды своих гневных тирад. «Вы считаете, что они поступили правильно?» Спросил он в пустоту. Этот вопрос крутился у всех на языке, однако ответа не было ни у кого. Он сидел и смотрел. Специально задал что-то такое, что требует больше двух фраз. Разговор начинался. «Можно считать что угодно, но вы сами видите, что наши университеты этих изменений не вынесут». Ответила я также в пустоту. Взгляд, не предвещающий ничего хорошего. Это взгляд уверенности, переплетенный со взглядом скованности и не по возрасту подростковой неловкости. «Да?» Пауза. «А разве мы такое уже не проходили?» Два вопроса, требующие ответа. Глаза, насмешливо смотрящие куда угодно, только не на меня. Обидно, злостно, ненужно. «Наши люди не нуждались в изменениях в программе, но вы сами понимаете. Мы выдержим все». Пауза. Взгляд. Одна секунда, две, три, четыре, пять. «Все ли?» // В тот день он решил меня подвести до дома. Становилось темно, слишком рано опускались сумерки, поэтому, к моему огромному неуважению, я согласилась. Я знала, что будут последствия в виде бессонных ночей, полных мысленных разговоров и эмоций, но я согласилась. Думаю, это было сделано спонтанно с моей стороны, потому что никто еще ни разу меня подвести не предлагал. А здесь такое. Конечно, свою роль сыграли нахальные глаза и сильные руки, в которых крутились ключи от машины. Вот пришлось и повестись. Не помню, о чем мы разговаривали, помню только сумерки вперемешку с туманом, включенные огни фонарей и отблеск вывесок у него в глазах. Затем мы остановились, и только мысли и интуитивная тревожность выдавала во мне человека, не готового к составлению ярких воспоминаний. Он был красив, величественно отрешенный, темные мешки под глазами как-то украшали его профиль, а светлые волосы начали завиваться в районе висков. Помню, что в голове был вязкий шум, похожий на отраву по длительности действия, и я все никак не отчаивалась заговорить. Все темы казались бесполезными, все слова такими неправильным. Я ждала от него чего-то, боясь нарушить момент, боясь угодить в яму, из которой уже не выбраться. Он вздохнул, поправил галстук и повернулся ко мне. Ни одна когнитивная психология всего мира не смогла бы описать то мучительное наитие, в сторону которого шли все мои мысли. Каким познавательным сосудом я была до встречи с тобой, до нечаянных прикосновений, до правильности мыслей. До того, что в голове только ты, и целый мир на твоих руках, куда я тебе его и поместила. Секунды двигались со скоростью света, а может быть и не двигались вовсе. Ощущение близости сковывало, тепло тел передавалось друг другу и я чувствовала себя хуже, чем перед виселицей. Его глаза блуждали по моему лицу, но в них не было ни капли неуверенности, только сострадание хищника. "Пересядь на заднее сидение". Весь мир поплыл перед глазами, когда я очутилась на его коленях. Выключила свет внутри салона тоже я, не отрывая взгляд от его губ. Ощущала, как он повел рукой по моей спине, остановившись где-то возле лопаток. И, скорее всего, навсегда, запомнила следующие слова: "Я неизбежно тебя оставлю, ты безоговорочно проиграешь". // Он трахал меня только так, как может делать это человек, знающий себе цену. Но еще хуже, он знал цену мне, и она была куда ниже его собственной. Невзначай кусал кожу, сжимал кожу, специально не давал почувствовать себя любимой. Знал, что его руки - единственное, что держало меня на ногах, в прямом и переносном, однако ничего с этим не делал, даже не задумывался. Это я себе напридумывала столько всего, а он молчал, смотрел в одну точку, дышал так, как дышит человек, который знает, что он долго не задержится. Справляясь с отчуждающей духотой его молчания, я пыталась придумывать себе оправдания: повелась не на того, но ничего, вселенная подготовила для меня кого-то доброго и хорошего, это просто опыт, это просто однажды, не навсегда. Но в тот момент, когда он посмотрел на меня своим тягучим, отстраненным, волнующим все мои органы взглядом, когда он дотронулся до моей шеи, когда он провел своими пальцами по линии роста волос и остановился на моей щеке, именно тогда я поняла, что никто мне больше никогда не будет нужен так, как он. Никто не будет волновать меня, я больше не захочу мять ничью рубашку, пытаясь расстегнуть ее до нижней пуговицы, ни от кого не будет пахнуть так свежо и нарочито небрежно. Это все он, весь его ярчайший образ, вся его сущность будут запечатлены в моей голове до тех времен, как я буду иметь возможность создавать мысли. Я подумаю слово «любимый» только один раз, и этот раз будет про него: того человека, который всегда будет мне чужим, холодным. // После клуба никто не подвозил меня домой, я плелась пешком до самой квартиры, выплакав все слезы, на которые был способен мой организм. Хотелось вытошнить все эмоции и чувства. Он ведь оказался прав. И тогда, когда сказал, что я недостаточно компетентна, чтобы быть его помощницей, и тогда, когда раскритиковал мою магистерскую работу, даже тогда, когда достиг оргазма, дрожащим голосом назвав его девочкой. Он всегда стоял выше меня везде, всегда знал, как поступить, чтобы сделать мне больнее. Либо это я всегда хотела большего, лучшего. Имею ли я право дотягиваться до высшего, либо мое предназначение осязать завершенное и отрешенно глядеть вдаль, забывая свое будущее?