Грязь

***

Наташа проснулась от звука выстрела. Стреляли совсем близко. Ничего хорошего такое пробуждение не сулило, поэтому Наталья подкочила с кровати и выбежала из комнаты, в коридоре столкнувшись с Аллой. Быстро заглянув на пустую кухню, они бросились на улицу. На крыльце сидел Миша, бормотал ругательства и держался за ногу. Наташа села рядом с ним. — Что случилось? — Где Андрей? — затрясла его за плечо Алла. — Ушёл, — коротко ответил Миха, втягивая сквозь зубы холодный ночной воздух. — В смысле ушёл, ты говори толком, — не отцеплялась от него Алка. — Подожди, Алла. Миш, всё хорошо? — Наташа заметила, что на его бедре сквозь ткань брюк проступает кровавое пятно. — Да ёб твою мать. Он… Стрелял в тебя? Миха молчал. Алла сорвалась с крыльца и побежала в сторону дороги. — Стой, куда ты? Алл, вернись! Ночь же, дурочка… Мишка… Блять, так что произошло-то… — Наташа испугалась и растерялась, но тут же взяла себя в руки. — Я сейчас, подожди. Она вернулась в дом, хотела взять ножницы, но не нашла их, поэтому схватила нож и вернулась к Мише. Осторожно разрезала ткань на брюках, осмотрела ногу. Из небольшого пулевого отверстия медленно вытекала темно-красная кровь. — Мишка… — выдохнула Наташа, ей стало нехорошо, перехватило дыхание. — Больно? Он сидел с закрытыми глазами и, не открывая их, кивнул. — Сейчас, подожди… Это из вены… Хорошо, артерию не задело. Ложись, мне так удобнее. Наталья наложила повязку из первой попавшейся тряпки ниже места кровотечения, вспомнив курсы медпомощи для военных журналистов, обработала края раны водкой, пока не бинтуя её, а потом ещё раз осмотрела ногу. Похоже, пуля прошла на вылет. Кровь стала вытекать ещё медленнее, но полностью не останавливалась. — Этот дебил… Сказал, что пошёл в милицию, — неожиданно глухо сказал Горшок. — Всё-таки не выдержал… Да об этом потом, Миша! Нам надо в больницу. — Не надо. Сдохнуть хочу. — Прекрати. Соберись. — Он прав… Прав, сука, во всём прав… — Давай в дом перебираться. Вставай. Нельзя, но по-другому никак. Миха медленно поднялся, и Наташа довела его до кровати, помогла лечь, уложила, постаралась придать ноге возвышенное положение и села рядом. — Если кровь не остановится, едем в больницу. Без возражений. Она с тревогой заметила, что Мишка побледнел, на лбу его выступили мелкие капли пота. Наташа вытерла их, стала гладить его по волосам и приговаривать: — Ничего, Миш, ничего. Прорвёмся. — Куда? Зачем… — ответил Горшок, облизывая пересохшие, до крови искусанные губы. — Ну Миш… Что ты, совсем сдался? Наташа не дождалась ответа, ушла на кухню, принесла воды. Кровь не останавливалась, и это было плохо. Она потуже затянула повязку. — Мих, ну как ты? — Никак. Уйди, пожалуйста, я прошу тебя. Наташа вздохнула и отрицательно покачала головой. — Блять, уйди, пока я не послал тебя. Наталья села на кухне. Села и заплакала, беззвучно и обреченно. И без того призрачные надежды на то, что все наладится, таяли на глазах. Алла не вернулась. Нашла ли она Князя? Как он собрался объяснить всё в милиции и не упомянуть про Мишу? Да и менты не дураки… Как бы его остановить… Она вернулась в комнату. Вроде бы кровь остановилась. Миха лежит спокойно, уснул. Ведь точно просто уснул? Наташу пронзил укол страха, она бросилась нащупывать пульс. Есть, слава Богу, всё более-менее в порядке. Нельзя оставлять его одного… Придётся надеяться, что Алка остановит Андрея.

POV Аллы.

Мне снился странный сон, там были цыгане, барон, отец, а в конце раздался выстрел. Я проснулась и поняла, что это по-настоящему. Внутри всё похолодело, сердце как будто оборвалось. Кто стрелял? Где Андрей? На крыльце сидел Миша. Андрея не было. Это он стрелял? Не может быть… Бегу по деревне, по лугу, по лесу, ищу его. Мысли путаются, перемешиваются… Уже совсем отчаявшись, нахожу его около трассы. Сидит на земле, крутит в руках пистолет. — Андрей! — кричу, кидаюсь к нему, хочу обнять, но натыкаюсь на почти сумасшедший взгляд. — Не могу застрелиться, — дьявольски усмехаясь, говорит он. — Трус… Ничего не могу… Бедный он, бедный, несчастный… Как ему тяжело… Всё-таки подхожу, аккуратно убираю из руки пистолет. Он не сопротивляется, а я думала, что направит его на меня, закричит. Но нет. Он молчит, потом спрашивает: — Что с Михой? — Не знаю точно, — обнимаю его крепко-крепко, как только могу. — Я ранил его? — Видимо, да, не знаю, я побежала за тобой. — Чёрт… Алл, иди к ним. А я поеду в город. Мне нельзя отступать. — Зачем? — снова пугаюсь я. — Пойду в милицию, во всём признаюсь. Только вот боюсь, что выдам вас… Запутаюсь… Нет, он не сошёл с ума. Просто устал от всего и не знает, что делать. Это ничего, с этим я попробую помочь. — Не надо, Андрюх. Не ходи никуда. Поедем просто в город, вместе? Узнаем, что и как? — Но я же решил. — Это неправильное решение. Доверься мне. Я кое-что придумала. Снова обнимаю его, целую в лоб, в щеки, в губы. — Ты… Ты не разочаровалась во мне? — Нет, как я могу. Ты хороший! — Ты просто влюблена в меня, и не видишь, какой я мудак. Может быть, он прав. — Ну и что? — шепчу я. — Я верю тебе. Ты не хотел никому причинить зла. Андрей хочет подобрать пистолет, но я откидываю его ногой в деревья — Нет. Хватит! Он не сопротивляется. Он вообще как-то обмяк и делает всё, что я говорю, причём скорее машинально. Мы ловим машину с бородатым, недовольным жизнью дядькой за рулём. Денег нет, но я сразу говорю об этом, и он молча кивает. Приезжаем в город и я за руку веду Князя в цыганский поселок. — Зачем? — Посмотрим, что там. К бабе Дуне зайдём. — Нет, я не пойду, — оживляется и упирается он. — Пошли. Мы идём по главной улице. Надоело бояться. Будь что будет. Замечаю, что обгорелых домов не так уж много, в основном пострадали всякие хозяйственные постройки. В воздухе почти нет запаха гари, а повис весенний талый запах. — Смотри, Андрей, не так уж много домов-то сгорело. Но он не поднимает головы, смотрит вниз. Баба Дуня во дворе вешает бельё. Завидев нас, всплескивает руками, ставит тазик на землю и обнимает. — Явились, сердечные. А я ждала вас, уж свечку зажгла перед иконой. Молодцы, что пришли. Можете не бояться. — А почему так пусто на улицах? — спрашиваю, пряча лицо в её шерстяной кофте. Я ведь с детства её знаю, она всегда была рядом, как будто родная. — Дак уехали цыгане-от. Весь табор снялся с места и уехал. Новый барон так решил. Нехорошее, говорит, место. И с милицией нелады у них, платить нечем, много отравы своей потеряли в огне, и денег. — Ну вот видишь, Андрей! Цыгане уехали, — радостно обнимаю я его. Баба Дуня смотрит на него и вдруг говорит: — Не убивайся ты, Андрейка. В пожаре никто не погиб. Ну, пообжигались, вещи потеряли, а жертв не было. Услышав это, он поднимает глаза, в которых вспыхивают искорки надежды. — А как же? В новостях говорили… — Дак они нашли тело барона, да двух друзей ваших. Цыгане испугались, да сами их в горящий сарай бросили, прости, Господи. Так обгорели, что не узнать… Вот их и посчитали. Баба Дуня снова принимается за бельё и говорит: — Вы бы в храм сходили. Страстная неделя идёт. В воскресенье Пасха. Для ваших душ очень полезно. А и правда, вдруг там — спасенье? Шанс? — Андрей, ты слышишь, ты не причинил своим поджогом большого вреда! — очень стараюсь убедить его в этом. Но он непреклонен: — А Гордей? — А Гордей заслужил. Пойдём правда в храм? — беру его за руку. — Не пойду я. Это нечестно. Я знаю, что виноват, и я должен признаться. Я иду в милицию. Да что ж такое… Конец POV Аллы.

POV Андрея.

Я иду в милицию. Я очень надеюсь, что если понесу наказание, то смогу начать жизнь снова. Церковь… Не верю я в Бога. Вселенная, мироздание — это всё, скорее всего, существует. Но нельзя просто придти, помолиться перед нарисованными картинками, раскаяться и жить как ни в чём не бывало дальше. Останавливаюсь у ментовки, обнимаю Алку, что неотступно следует за мной. — Прости. Спасибо тебе за всё. Уходи. Она плачет, вытирает слёзы рукавом куртки, умоляет меня не ходить. Но я должен. А то с ума сойду и убью кого-нибудь ещё. Могу и Миху добить. Открываю дверь. Говорю, что хочу признаться в преступлении. Менты смотрят на меня как на идиота, и провожают в кабинет к начальнику отдела, что ли. — Ну и что тут у нас? — смотрит он на меня бесцветными глазами. Набираю в лёгкие побольше воздуха, сажусь на стул, потом встаю. Страшно… Хочется бежать куда глаза глядят. — Я… Я человека убил. — Так… Когда? Где?

POV Михаила.

— Миша… Это голос Андрея? Не может быть. Я открываю глаза. Нет, правда, Князь. — Ты как тут? — Я прощаться пришёл. Он постепенно тает в воздухе, исчезает в огне, и я понимаю, что это дебильный сон. Хочу проснуться, но не получается, вижу какую-то новую хуйню, типа ада, вокруг пляшут черти, а за их спинами скалятся барон и Гордей. — Всё равно к нам попадёшь. Убийца, — противно растягивая слова, они окружают меня, но вскоре всё проваливается в чёрную пустоту. Чувствую, как мне на грудь забирается Шурик, чернота исчезает и сменяется спокойным светом, в котором кто-то шепчет: «Ты не с ними, ты другой…» Боль… Сначала её почти не было, так, лёгкое жжение, но оно нарастает, и сейчас мне хуёво, но не сказать, что никогда в жизни я такого не чувствовал. Жить можно. Но нужно ли? Конец POV Михаила.

***

— Миша! — Наташа наклоняется к нему, пытаясь потрогать лоб. Он беспокойно вертится, бормочет, но не просыпается. Наташа оценивает температуру на все 40 градусов. Нужны хоть какие-то лекарства, антибиотики, обезболивающее. В больницу страшно, да и как ей одной его тащить? Придётся пройтись по соседям. В деревне почти никого нет, одни бабульки да пьяный мужичок. Никто не задаёт вопросов, значит, ничего подозрительного не слышали. Бабки дают Наталье целый ворох таблеток, и это хорошо. Она заходит в комнату и еле как заставляет Мишу проснуться. Или очнуться. Молча протягивает ему воду и таблетки. — Спасибо, Наташ. А где Алка? — За Андреем убежала, и с концами. Может, всё-таки к врачу? — Нет. Он снова проваливается в тяжёлый сон, а она не знает, что делать. Впервые в жизни ей так тяжело. Наташа ложится на пол и долго смотрит в потолок, заставляя себя ни о чём не думать.

POV Андрея.

— Вчера… А, может, позавчера. Я запутался в датах. У гостиницы. Александр Гордеев. Милиционер вдруг усмехается, лезет в папку с бумагами, что-то там ищет. — Убили, говорите? Да только вот он жив и даже почти здоров, его слегка оцарапало, от госпитализации отказался, выехал в Санкт-Петербург. Мои коллеги говорили с ним, он сказал, что случайно попал в перестрелку между какими-то хулиганами. Ни к кому претензий не имеет. Охуеть. Мы его не убили. Как же это… Здорово! И хуёво… Может, он опять что-то задумал? Как же теперь быть-то… — Ну так что, продолжите признаваться или сделаем вид, что ничего не было? Понимаете, — вдруг понижает голос мент, — дела мы все закрыли. У нас всё чисто. Идите лучше отсюда подобру-поздорову. Медленно выхожу из здания и сажусь на ступеньки. Алка ждала меня, и подбегает ко мне. — Андрюш! — Алла… Гордей жив… Она замирает, потом смеётся, потом обрывает смех, хмурится и совсем не может вымолвить ни слова. — Андрей… Я ничего не понимаю. Что это? Как это всё? — Я тоже, — обнимаю её, хочу ещё что-то сказать, но слов больше нет. — Поедем к Наташе и Мише? Я вскрикиваю: — Нет! Как я посмотрю ему в глаза… Нет… — Ты чего? Струсил опять? Да ты же любишь его, — Алка вдруг довольно больно даёт мне подзатыльник. — Им, наверно, помощь нужна. Давай, поехали. Ну и девчонка…

***

Осень. 2001 год.

Весь день в Петербурге идёт дождь. Нудный, осенний и тоскливый. Туристы, которым приспичило приехать в «город цвета долгих дождей» именно в это время года, прячутся в кофейнях, барах и музеях. Самые смелые надевают дождевики и, едва не сдуваемые ветром, рассматривают намокшие красоты. Обычные горожане раскрывают зонтики или надевают капюшоны и быстро бегут знакомыми маршрутами. Высокий парень в чёрной кожаной косухе и с гитарным чехлом, небрежно накинутым на одно плечо, умудряется поджечь в такой сырости сигарету и медленно идёт, слегка хромая, по насквозь мокрой улице, не обращая внимания на дождь. Наконец, весь промокший, он сворачивает в подворотню и открывает дверь в полуподвал, в котором располагается студия. Он думает, что будет здесь один, но за столом сидит Князь и рисует картину на большом листе. — Мих. Ты опять пешком шёл? Вымок же… — оборачивается он на вошедшего. — Нога болит в такую погоду. А когда иду — вроде как и нормально. Андрей бледнеет, краснеет и отводит глаза. — Ну чё ты скис-то? — Мишка подходит сзади и кладёт руки на плечи Князя. — Ё-моё, сколько времени прошло? Мы ж всё уже сто раз обсудили, решили, что оба были виноваты. Он прижимается щекой к щеке Андрея, с мокрых его волос капает на рисунок. Князь отодвигает листок, запрокидывает голову назад, и они целуются в таком странном положении. Это необычно и очень приятно. — Ты как тут оказался? Я думал, ты дома? — спрашивает Горшок, наконец, позволяя Андрею наклонить голову как положено. — Да там Наташа твоя мешает мне. Всё что-то бегает, кому-то звонит, материал, короче, какой-то новый пишет, понимаешь. Никакого покоя. Я решил здесь поработать, а то заказчику скоро сдавать картину, а у меня нихуя не готово. Вот, пока эскизами занимаюсь. — А я порепетировать пришёл. На следующей неделе концерт. Миха не смог жить без музыки, и всё-таки собрал группу. Но это был совсем другой коллектив, и ни с кем из музыкантов он не дружил, пресекая всяческие попытки общения с их стороны. Только музыка, только работа, и всё. Причём пел Миха на псевдоанглийском, потому что Андрей наотрез отказался писать тексты, а нового текстовика так и не нашлось. А Князь целиком посвятил себя живописи. — Чё, Алла Шурика не забрала? — снова спросил Миха, доставая гитару из чехла. — Да нет, ей же нельзя в общаге. — Так она вроде хотела квартиру снимать с каким-то чуваком? — Не знаю, решают они ещё. — А ты не ревнуешь? — Ты же запретил мне разбивать ей сердце. Вот я и не стал. Самое большее, что между нами было, — поцелуй. Да ты знаешь же всё, — пожал плечами Андрей. — Знаю. Хорошо, что мы всё-таки уговорили её не жить с нами. А то и так, блять, живём как не пойми кто. — Так а чё, ты с Наташей, я с тобой. В чём проблема? — Никаких проблем. Только если кто-то про это узнает… Знаешь, кем нас назовут? — Догадываюсь. Да кто узнает-то? — Гордей, например. Вдруг он всё ещё ищет мщения? — А, кстати, вот чё хотел тебе показать! — оживился Андрей и достал газету. — Читай. В газете была небольшая заметка, что к большому сроку заключения за распространение наркотиков приговорен Гордеев Александр. — Всё-таки сгубила жадность фраера, — задумчиво сказал Горшок. — Ага. Да и хрен с ним. Поехали домой? На такси только. Не хочу быть таким же мокрым, как ты. Только они открыли дверь в квартиру, в прихожую пулей вылетел здоровый чёрно-белый кот и приветливо замурчал, катаясь по полу. Андрей нагнулся, почесал его и сказал: — А говорят, только собаки хозяев встречают. — Все кошки, что у меня были, так делали, — заметила Наташа, которая куда-то собиралась. — Там на кухне найдете поесть чего-нибудь, а у меня дела. — Гордея посадили, ты знаешь? — тихо сказал ей Миха, обнимая. — Знаю. Туда ему и дорога, — она улыбнулась и перешла на шёпот — Вечером ты мой. Наслаждайся Андреем, пока меня нет. — Наташ, тебя точно это всё устраивает? — Ты, блять, почти каждый день спрашиваешь меня об этом. Целый год! Заебал, Миха. Мы, по-моему, закрыли эту тему. Если б мне что-то не нравилось — я сбежала бы от вас в первый день. Всё, я ушла, — она быстро поцеловала его и закрыла дверь. Миха прислонился затылком к стене в прихожей и засмеялся. Он сам не понял, как так всё вышло, но всем было хорошо. А прошлое осталось в прошлом. Он прошёл в комнату и встал позади Андрея, который сел за стол и хотел продолжить картину. — Андро… Я люблю тебя. И у нас есть время. Бросай рисовать, — нагнулся к нему Миха. Князь встал, развернулся, опираясь спиной и руками на стол и лукаво спросил: — Ну и чем мы займёмся? Миха встал вплотную к нему и утянул в долгий-долгий поцелуй, в котором было место и укусам, и борьбе языками, и нежному прикосновению. Оторвавшись друг от друга, оба тяжело дышали и уже были готовы к бо́льшему, физически чувствуя возбуждение. Андрей запустил руки в растрёпанные Михины волосы и почувствовал, что они всё ещё сырые. — Мих, а пошли-ка в ванну. А то заболеешь ещё. Там и продолжим, — горячий шёпот совсем сводил с ума, и пока они добрались до ванной, остались без одежды. Андрей включил воду, а Мишка смотрел на него и до сих пор не верил, что наконец-то может просто быть с ним, ничего не боясь. Ему было плевать на статус, на то, что про них подумают, даже на то, что у Князя были какие-то девчонки, с которыми он трахался, а у Михи была Наташа. И пусть это неправильно, в конце концов, кому какое дело? Они смогли, пусть не сразу, простить друг друга, довериться, и это было главным. — Ты чё завис-то, Мих? Так не пойдет, мы же только начали, — возмутился Князь, заталкивая его в ванну, под льющиеся из душа струи воды, прижимая к мокрой стене и обнимая сзади. На полке всегда под рукой был крем, Андрей не глядя нащупал его, выдавил себе на руку и медленно размазал по Мишкиному члену, заставляя того застонать и самому приступить к активным действиям. Миха резко развернулся и вошёл сразу на всю длину, наслаждаясь ощущениями от контраста температуры внутри и снаружи. Андрей уже привык, боль, всё равно появившаяся в начале, быстро растворилась. Миха двигался то быстро, то медленно, растягивая удовольствие. Одной рукой он упёрся в стенку, а другой двигал по члену Андрея, согласуя темп со своими движениями. Он довёл его первым, чувствуя пульсирующие толчки, а потом кончил сам, не сдерживаясь, почти рыча и хватаясь рукой за волосы Князя. Обессиленно опустившись в ванну, Миха подставил струям воды лицо, а потом потянул Андрея за собой. — Андрюх. Ты красивый, — отметил Мишка, наблюдая, как вода струится по телу Князя. — Ну давай без этого. Бабой себя чувствую. — Ладно. Тогда невъебенный, так лучше? — Охуенно. — Блять, вот это комплименты, — засмеялся Горшок и прижал Андрея к себе.